Может быть однажды я смогу почувствовать это

Несмотря на свое кажущееся безалаберным отношение к инциденту, после панической атаки Зимнего Старк требует созвать консилиум, а консилиум приходит к выводу, что Барнса необходимо допустить к данным по расследованию Гидры. То есть звучит это изначально не так, звучит это как необходимость в действиях, деле и контроле для Барнса. Но в итоге на основе этих данных Старк по согласованию с ними приходит к выводу, что будет целесообразно именно это. И Зимнего посвящают в общих чертах в крупную операцию, которая сейчас происходит в ЩИТе, и в роль Мстителей, которые регулярно делают вылазки на крупные базы Гидры, постепенно закрывая их одну за другой. Эта информация меняет что-то для Барнса. Мысль о том, что жизнь в общем-то не стоит на месте после того, как он освободился из пут Гидры, почему-то кажется удивительной. Получается, он тоже живёт и существует во времени? Гидру ловят и возможно искоренят до конца... или нет? Это кажется странным. До этого он неизвестное для себя количество времени провёл в виде оружия, которому не было положено задумываться о своей смертности. Оружие не смертно. Оно просто в какой-то момент становится не функционально. А потом воспринимал Башню Мстителей как некий безвременный аквариум, в пределах которого ему дозволено плавать — да дальше и не хотелось. Слишком много всего было внутри, чтобы выходить в мир. А оказывается, в мире происходят какие-то вещи, которые влияют и на его жизнь в том числе. Это странно. Его. Жизнь. Не как оружия. А как живущего на свете человека. Это странно. Чем он будет заниматься в этом мире? Ему нужно чем-то заниматься? Ему нужно принять какое-то решение о том, чего он хочет? Он может чего-то хотеть? В какой-то момент Роджерс третий раз ловит Барнса на том, что тот стоит на широком балконе и задумчиво смотрит в сторону Нью-Йорка. Он выносит Баки кофе. И они смотрят на город вместе. — Когда-то я думал, что после войны буду ходить на танцы, радоваться своему успеху у красоток и работать на заводе. А потом, глядишь, и детишек заведу и буду учить их футболу. — Когда-то мой мир ограничивался войной. Мне казалось, что право на мирную жизнь имеют все, кроме меня. Казалось, что моя задача — защищать живущих, а не жить. — А сейчас что-то изменилось? — Кажется, что стало даже хуже. С одной стороны, Тони, и Наташа, и Сэм — все они как будто показывают мне, что я имею право чувствовать себя живым, но на деле мне кажется, что я заложник образа Капитана Америки. Что вся моя жизнь — только выполнять его функцию. Как будто меня как живого человека нет. Есть только Капитан Америка. И мне чаще всего это комфортно. В конце концов, я хотел именно этого. Но иногда я чувствую, что я не только он. И Стив мельком бросает странный взгляд на Баки. — Из меня живого человека вытравили... много лет назад. Я много лет был просто оружием. Быть человеком — это так странно... это как заново учиться ходить. И непонятно, стоит ли вообще. И как. — Чувствую себя немного мастодонтом. — А я словно до сих пор вижу всё это немного как кино со стороны. И не понимаю, какую роль я здесь должен играть. Некоторое время они молчат, глядя на небоскрёбы и облака. — Давай выберемся с тобой в город? В Бруклин-Хайтс. Сто лет там не был. — Ага. В нашем случае хорошая шутка. — Это не шутка. — Именно. И они едут в Бруклин-Хайтс — тот район, где они любили бывать когда-то, неподалёку от набережной. Разумеется, они оба так или иначе маскируются: Наташа вместе с Хилл подбирает им максимально далёкие от их стиля вещи, устраивая из этого целый спектакль, от которого она явно получает удовольствие. Всё заказывается через интернет-магазины на имя Марии. В итоге они выглядят как кэжуал-хипстеры на досуге. На Барнсе расстёгнутый кардиган, арафатка на шее, шапочка, узкие брюки и лоферы. На Роджерсе пиджак, шарф, намотанный в несколько слоев, удачно сидящие брюки, шапка и тёмные очки. Они красуются друг перед другом и перед Наташей, изображают моделей и много смеются — слишком непривычно они выглядят. Это забавно. Мария Хилл напоследок вручает Барнсу профессиональный пленочный фотоаппарат с зумом, показав неприметную кнопочку сбоку, которая, если что, отправит сигнал тревоги в Башню. Функции фотоаппарата он тоже выполняет. Она ведёт себя так, словно и не было неделю назад никакого эпизода с угрозой её жизни. И вообще никакого не было. «Смотрите, Мистер Барнс, вот тут открывается, и вот тут зум можно приблизить и отдалить». Как ни в чём ни бывало. Барнс ей благодарен и восхищён выдержкой. Он пытался извиниться перед ней несколько дней назад, но она закатила глаза, попросила «не майтесь дурью, мистер Барнс» и отнести Старку пару документов. В Бруклин-Хайдс всё практически так же, как и сто лет назад: кирпичные домики, лесенки, деревья. Сыро и пахнет осенью, жёлтые листья лежат под ногами. Но ощущения от района другие — теперь он старше на сто лет и это чувствуется. Вывески и машины также не дают забыть, в каком времени они находятся. И всё же. Они дышат воздухом Нью-Йорка, который пахнет прелой листвой и влажностью, заказывают кофе в большом стакане (кофе стал вкуснее, да, Барнс? — О чём ты говоришь, кажется, что до этого мы пили морковные очистки) и берут к нему овсяное печенье, медленно идут по улице и осознают всё, что прошло с тех пор, как они были здесь в прошлый раз. Как старики, которыми они с какой-то точки зрения и являются. А потом Барнс решает сфотографировать пару зданий и котика, потому что Наташа сказала без фотоотчёта о прогулке не возвращаться, фотографирует модного Роджерса с кофе, и видимо решает тряхнуть стариной, потому что просит каких-то милых девушек сфотографировать их со Стивом, флиртует и получает их телефоны, пока Стив вежливо говорит второй милой леди о том, что с его точки зрения Нью-Йорк прекрасен, и целует ей руку. И они выходят на набережную, где открывается вид на Бруклинский мост и Манхэттенские небоскребы. Им звонит Наташа, чтобы спросить, как у них дела, и они отправляют ей совместное сэлфи на фоне заката. Стив улыбается, и даже у Зимнего на лице что-то похожее на улыбку. И вместо запланированого «Домой» они берут пиво, которое их не берёт (но пьянит вечерний осенний воздух) и идут гулять пешком по Бруклинскому мосту, поют вместе старую песенку про "Милую Лизабет" (дабл-ди-ду-ди-ди-дабл-ду-ди), которую вспоминает Стив, и, конечно, ввязываются в почти-драку, защищая двух девушек от пьяненьких придурков (хватило просто демонстрации готовности и в общем-то одного вида), и провожают их до дома — Баки внезапно включает старое-забытое амплуа дамского угодника и развлекает их до самого порога, где они переглядываются и не принимают искренние и почти настойчивые приглашения девушек на чай. И уже потом набирают шофёра Старка, чтобы он забрал их (поездка по ночному городу в умиротворённой тишине — это отдельное удовольствие), вваливаются в Башню довольные, как слоны, крадутся, почти хихикая, по коридору «чтобы не разбудить Наташу» и шумят на кухне, чтобы поужинать чем-то, что завалялось в холодильнике — ок, будем честны, у Старка в холодильнике «завалялось» специально для них две огромные порции карри с курицей и салатом от шеф-повара Старковской кухни, бережно укутанные для них фольгой. Они уминают всё за милую душу и приходят к совместному выводу, что двадцать первый не так уж и плох, да? Почему-то оба замедляются и чувствуют себя немного скованно, раздеваясь, и Баки решает спать на своей кровати: «Сомневаюсь, что у меня сегодня будут кошмары, после прогулки буду спать как сурок». И есть что-то немного, совсем неуловимо фальшивое в том, как Стив говорит: «Да, конечно, я тоже, здорово, что ты чувствуешь себя лучше».