В объятиях тёмной неизвестности

***

      Мрачная пелена тягучим туманом пролетала перед глазами, словно стараясь полностью ослепить задумчивый взгляд своей беспроглядной темнотой, в которой ощущалось свирепое негодование ночного дозора.       Казалось, словно верхушки хвойных деревьев принялись плавно парить в объятиях затянутого неба, кружась медленным, беспокойным танцем в потоке усиливающегося дуновения прохладного ветерка. В воздухе звучала какая-то тревожная мелодия, в которой слышался тягостный скрип и тоскливое завывание ночного смятения.       — «...Я не могу без тебя, я не могу спокойно жить без тебя... Не оставляй меня снова...» — умоляющий крик отчаянного журналиста раз за разом продолжал терзать писателя, врезавшись острой раскалённой иглой в самое сердце, которое теперь обеспокоенно билось в груди.       Безоглядно идя куда-то в даль тёмной неизвестности, Джон продолжал окутывать холодным взглядом заросшую растительность, пристально пробегаясь глазами по отчуждённому лесному пространству. Он старался не думать о нём, пытался всеми силами выкинуть его из своей головы, уничтожить в своей памяти каждую частичку встреченного «незнакомца».       Однако встревоженный образ Егора, его уставший взор и прокуренный, но до глубины души знакомый голос, – всё это продолжало безжалостно беспокоить его, проносясь в сердце какой-то внезапно вспыхнувшей невыносимой тоской. Временами он хотел развернуться. Хотел полностью поддаться своим чувствам и вернуться в место недавней встречи, ведь он был полностью уверен, что Линч всё ещё там.       — «...Я люблю тебя, Джон...» — отчаянная, хриплая фраза, наполненная душевными мучениями, ни на минуту не оставляла скованные мысли писателя, продолжая раз за разом повторяться в его голове.       Чувствуя, как в сердце проносится глубокое волнение, в котором отчаянным эхом раздавались трепетные удары, Джон упорно старался подавить в себе забытые чувства: они беспрекословно пугали его, ведь весь минувший год тихого ужаса он ни разу не ощущал подобное в своей искалеченной душе. Он полностью лишился чувств, оставив в себе лишь холод, отчуждённость и жестокость: он стал как они – отречённый от возможности что-то чувствовать.       — Я ведь даже не помню его, — принялся вслух рассуждать Джон, — тогда какого чёрта я не могу забыть его? Почему он так беспокоит меня и почему мне хочется вернуться?       Он тягостно перевёл дыхание, вновь погружаясь в свои мысли, словно стараясь найти среди сгоревших обломков прошлого хоть единственное несожжённое воспоминание о близком друге.       Однако ничего: в ответ он получал лишь тёмную тишину, смешанную с усиливающейся головной болью и неприятным звоном в ушах, – всё это заставляло его внезапно схватиться за голову и зажмурить глаза, стараясь унять болезненные ощущения. Гипноз от действия неизвестного вещества полностью блокировал воспоминания прошлого, не давая даже украдкой прикоснуться к размытым картинам минувших дней.       — Каждый раз, когда я пытаюсь что-то вспомнить, все попытки сопровождаются невыносимой болью... — задумчиво произнёс он и вновь загадочно посмотрел в даль: — И это признание... Почему оно так задело меня? Такое чувство, будто я всю жизнь хотел услышать эти слова. Но... он назвал не моё имя, хотя... я ведь даже не знаю своего настоящего имени.       Каждая мысль всё больше наталкивала писателя на действие, которое он всеми силами старался унять в своих раздумьях: он горел желанием вернуться, горел желанием вновь увидеть его взор, прочитать в нём то, чего так не хватало все тягостные дни бесконечного ужаса. И он сдался: сдался, наконец послушав душевные чувства, а не блеклую, уничтоженную память.       Однако, как только Джон неуверенно посмотрел назад и принялся не спеша поворачиваться в сторону пройденного пути, его в тот же миг с ног до головы окутал до дрожи в груди знакомый взгляд: холодный, мрачный и ожесточённый.       — Ты прикончил его? — суровый голос ожидающим твёрдым тоном заставил писателя в тот же миг устремить свой немигающий взор в сторону чёрного силуэта.       — Что? — тихим голосом молвил Джон, но затем, почувствовав на себе свирепый взгляд, полностью унял в себе непонимание: — Да, всё сделано. Можете не беспокоиться.       Понимая безграничную ложь в своих словах, писатель со скрытым страхом в тёмных глазах ожидал реакции ожесточённого мужчины, в глубине души судорожно молясь, чтобы заданный вопрос не стал проверкой на честность.       — Ну что ж, я очень рад, что ты справился с этой работой, — голос звучал непривычно бодро. — Знал бы ты, как мне докучал этот парень: шнырял по нашему лесу, надрывался и орал, хотя давно должен был понять, что всё кончено и стоит оставить свои попытки, — он заметно призадумался. — Потом постоянно бродил около старого особняка, сам с собой чего-то там бубнил и не давал мне спокойно проникать внутрь, а когда я собирался покончить с ним – он внезапно пропал. Весь год мне жизнь портил, гад. И сейчас вернулся. Но я смышлёный: заставил этого недоноска за собой последовать, чтобы ты наконец прикончил его, — он удовлетворённо вздохнул. — Не жилось же парню спокойно, вот и расплатился собственной жизнью за своё упрямство и привычку совать свой нос куда не следует.       — «Поверил на слово», — мысль с облегчением пронеслась в голове писателя. Однако он с дрожью в груди понимал, что рано или поздно Тьма узнает правду, которая может обернуться для него всеми возможными тягостными последствиями.       — Ладно, Восьмой, — безликий мужчина умиротворённым голосом обратился к Джону, — марш в подземелье. Они ждут тебя.       Стараясь скрыть в своих глазах глубокое волнение, Джон уверенно качнул головой, выражая в холодном взгляде привычную отчуждённость: именно ею он дышал весь тягостный год, беспрекословно подчиняясь приказам свирепого мужчины в чёрном плаще, который стал для него самым значимым лицом среди тёмных силуэтов. Фантомы – именно так о них говорил Тьма каждый раз, когда семь чёрных фигур окутывали его своим мёртвым, до глубины души холодным взглядом.       Напряжённо проводив чёрную фигуру в даль густой тьмы, писатель в тот же миг вновь почувствовал, как в груди вспыхнула внезапная непривычная тревога:       — «А что если он найдёт его? — он нервно затаил дыхание, чувствуя, как холодный ветерок плавно пробегается по шелковистым волосам. — Тьма убьёт его, не оставив ему выбора, хотя... — в глазах вспыхнуло раздражённое непонимание. — Какая мне разница, что будет с этим парнем? Меня с ним ничего не связывает, я его не знаю, а он... просто обознался. Мне должно быть всё равно на него, но... Почему я вновь и вновь возвращаюсь к мыслям о нём? Почему мне сейчас тревожно за того, кого никогда не было рядом со мной? Почему?»

***

«Запись от 2 июля»

      «Сегодня я вновь заполняю листы этой тетради бессмысленными записями, но... мне надо кому-то выговориться. Просто нужно куда-то выплеснуть свои эмоции, чувства и страдания. Их настолько много что я даже понятия не имею, с чего начать...       Грёбанный год... грёбанный год ни я, ни полиция не могли найти ни единой зацепки, а три дня назад... я так просто встретился с ним. Иногда мне кажется, что я просто сошёл с ума... что Джон – это всего лишь мои собственные галлюцинации, плод моего больного воображения. Но... Как его образ мог быть настолько реальным? Ведь я чувствовал его... прикосновения, дыхание, слышал его голос. И я не мог, просто не мог спутать его с кем-то другим... не мог обознаться... Я слишком хорошо знаю Джона. Я действительно виделся с ним три дня назад.       И... все эти три дня после встречи с Джоном, я постоянно ломаю себе голову, что с ним могло произойти... Почему он не помнит меня? Чёрт, он даже не помнит своего имени, что уж тут говорить обо мне... Такое чувство, словно в один миг его память напрочь стёрли, но... Кто? Кому это надо? Кому это выгодно? Сплошные вопросы и никаких, чёрт, никаких мать его ответов!       ...И я только сейчас вспомнил о том, что в порыве эмоций сказал тогда... "Я люблю тебя"... Я не знаю, что на меня нашло... После я долго думал над этим странным признанием, которого я, наверное, никогда бы не произнёс, не случись бы такой ситуации... Но... я действительно люблю его, хоть никогда ему об этом не говорил. Потому что считал это нелепостью... глупостью.       А ещё я не сдержал обещание. Я обещал Лили, что прекращу курить... Но я снова обманул её... Я снова курю по полпачки в день, однако теперь даже никотин не даёт мне расслабиться. От этой безысходности хочется исчезнуть, прекратить эти мучения... Но я хочу разобраться... Хочу понять, что с ним случилось в ту ночь... Я должен попытаться, должен...»

***

«Запись от 5 июля»

      «Уже несколько ночей подряд я пытаюсь понять и... связать все факты воедино. Начиная со старого особняка, заканчивая последней встречей с Джоном... Новое дело, лес, старый особняк, первая ночь, пропажа Джона, бесконечные поиски, лес, неопознанный труп в овраге, снова поиски, безрезультатность, приостановка дела... внезапная находка окровавленного свитера и... снова лес. Лес. Мать его... до меня только сейчас дошло, что всё вертится вокруг одного и того же леса, ведь он находится рядом со старым особняком! Значит дело именно в нём? Возможно, я прав и... на этот счёт у меня есть идея»

***

«Запись от 6 июля»

      «У меня появился шанс. У меня есть возможность проверить эту теорию... и сегодня я снова еду в старый особняк под предлогом вновь попробовать расследовать это дело. Семья, что жила в этом доме, после произошедшего до сих пор не осмелилась переступить порог и заночевать в нём хотя бы одну ночь. ...И они полностью уверены в том, что в нём живёт нечисть, приходящая из леса. Лес. Чем он так примечателен? И особняк? Мне предстоит попробовать разобраться с этим. Снова»

***

      Былое чистое небо, затянутое тёмными густыми тучами, окидывало мрачным взглядом окрестности отчуждённого леса, затаиваясь пугающей тенью среди хвойных деревьев, лишь иногда медленно растворяясь в пучине холодного воздуха.       Свирепый ветер беспризорно парил среди серой атмосферы, заключая в свои хладнокровные объятия летнюю безмятежность, которая в один миг сменилась депрессивной непогодой: намечался холодный проливной дождь, смешанный с угрюмыми раскатами грома и сияющей белыми свечениями грозой, готовой ослепить блуждающую тьму своей неистово пугающей красотой.       Проезжая вдоль до боли в груди знакомой дороги, журналист чувствовал, как каждый раз тягостно сжимается его сердце: слегка подбитый асфальт напоминал ему тот самый миг, когда он покидал его в последний раз в полном одиночестве, с чувством разрывающей изнутри тоски и кричащего от безысходности сердца:       — «Я-я больше не вернусь сюда. С меня хватит, я не могу... Больше не могу бесконечно искать его и находить лишь пустоту», — эта мысль, произнесённая до последней встречи около трёх месяцев назад, уверенно твердила, что Егор больше никогда не устремиться в даль одинокой дороги.       Однако сейчас всё сложилось иначе: журналист вновь в полном одиночестве удалялся навстречу с размытой тенью своего прошлого, чувствуя привычную усталость и бесконечную подавленность, – всё это лишь иногда сменялось внезапным чувством бодрости, как только Егор вспоминал главную причину, по которой он вновь решил вторгнуться в место, пропитанное неистовой душевной болью.       Однако эта бодрость мгновенно гасла, как только в голову начинали приходить нагнетающие мысли, заставляющие сонное сознание вмиг потерять хрупкую веру в возможный светлый исход событий: он верил, что однажды вновь встретит его, но в то же время с депрессивной тоской нехотя понимал, что, возможно, близкий друг больше никогда не вспомнит его.       — Джон, — сонным голосом начал Линч, — почему это случилось именно с нами?       Он слегка прикрыл глаза, чувствуя как к тусклым изумрудным глазам подкрадывается пелена душевной тоски, которая была готова вот-вот выплеснуться наружу и наконец освободить измученное сердце от острого кома скопившихся эмоций. Однако он держался. Он не позволял себе просто так разрыдаться от чувства безысходности – он упорно держал себя в холодных руках, стараясь успокоить себя тонким лучиком надежды.       — Приятель, позволь мне вновь найти тебя, пожалуйста, — тихим шёпотом произнёс Егор, продолжая не спеша вести руль автомобиля.       Рассеянно смотря на бегущую впереди одинокую дорогу, он изредка сонным взглядом осматривал лесное пространство, кидающее на него мрачные тени, в которых лишь иногда виднелись очертания тёмной фигуры. Однако журналист отчётливо понимал или... чувствовал, что притаившаяся тень не принадлежит писателю.       — Снова что-то мерещится, — с тягостным недовольством выдавил из себя Егор. — Бессонница полностью измотала меня за последние дни и...       Как только он медленно перевёл рассеянный взгляд на дорогу, в его изумрудных глазах вспыхнуло лёгкое непонимание, которое в ту же секунду сменилось чувством неописуемого потрясения и холодной, пронизывающей с ног до головы дрожи: дыхание мгновенно затерялось, сердце обеспокоенно затрещало в груди, а сонливость сменилась внезапным всплеском адреналина.       — Мать твою, Джон! — сдавленный, тревожный крик пронёсся по всему салону автомобиля: всего в нескольких метрах от него на дороге внезапно возник тёмный силуэт писателя.       Тревожным взглядом пробегаясь по до боли в груди знакомой фигуре, журналист принялся судорожно тормозить, с ужасом наблюдая, как расстояние между автомобилем и писателем сокращается каждую секунду.       — Чёрт! Какого... какого они не работают? — спешно бормотал он, чувствуя внезапно сбитое дыхание.       Продолжая упорно давить на тормоза, понимая, что ещё мгновение и близкий друг окажется под колёсами автомобиля, Егор в последние секунды начал судорожно уворачивать руль в сторону, чувствуя, как собственные ладони внезапно похолодели. Он готов был принять весь удар на себя, тем самым пытаясь огородить Джона от тяжёлого столкновения.       Однако, как только машина начала уворачиваться в сторону хвойных деревьев, журналист в ту же секунду уловил ошарашенным взглядом, как писатель внезапно растворился среди серых оттенков, оставив после себя лишь ощутимый, пробирающий до дрожи холод. И как только тёмная фигура внезапно исчезла перед глазами, машина в тот же миг остановилась на обочине, тем самым чудом избежав столкновения.       Почувствовав неприятный толчок вперёд, вызванный резким торможением, Линч инстинктивно зажмурил глаза, слегка облокотившись на руль взволнованной грудью. Он слышал бешеный стук собственного сердца, пока сбитое дыхание продолжало разрывать грудную клетку глубокими вдохами и выдохами. На мгновение перед глазами пробежалась темнота, вызванная изрядным волнением, однако Егор в тот же миг постарался привести себя в порядок, понимая, что сейчас не время раскисать.       — Что... — его голос нервным шёпотом пронёсся среди глухой тишины. — Что это мать его было? Он же стоял прямо перед машиной, но куда... Куда он испарился прямо на моих глазах?       Не теряя ни секунды, Егор бегло отстегнул ремень безопасности и спешно вышел из салона автомобиля, ощущая лёгкое внезапное головокружение. Однако ему было полностью наплевать на собственное недомогание, ведь сейчас было важнее удостоверится, что всё, что показалось в последнюю секунду, – это действительно является истинной.       — Джон? — осторожно произнёс Егор, с чувством усиливающего беспокойства ожидая хоть единый намёк на пребывание здесь близкого друга.       Однако в ответ звучала лишь прежняя глухая тишина, окутанная серой гримасой предстоящей непогоды: впереди виднелись мрачные хвойные деревья, таящие в себе какую-то свирепую тайну, и слегка побитый асфальт, на котором призрачными шажками блуждала привычная пустота: тёмная фигура писателя внезапно исчезла ровно также, как и появилась на одиноком бетонном пространстве.

***

      Тусклый свет слегка уловимым блеклым свечением разливался по небольшой комнате, оставляя в беспроглядной тьме углы серого помещения. В прохладном воздухе ощущалась сырость, засевшая тёмной плесенью на самых отдалённых местах неухоженного пространства: вблизи она была похожа на ползущую вниз чёрную тень, с каждым днём всё больше увеличивающуюся в размерах.       Казалось, она готова была полностью поглотить собой тусклое помещение, однако постоянное пребывание здесь писателя не давало ей расползтись по всей комнате пугающим чёрным одеянием. Именно она была невольным свидетелем каждого момента, начиная от первой жертвы жестокого садиста, заканчивая Джоном, который, спустя год, всё ещё жил в серых хоромах.       Именно это блеклое, сырое, покрытое плесенью помещение стало для него местом постоянного укрытия, в котором он прошёл тяжёлый путь: от бесконечного отрицания и бушующего негатива до полной обречённости и жалкого смирения, которые после сменились холодным отчуждением.       Однако теперь это помещение уже шестой день ощущало на себе совершенно иную картину: чуждые и незнакомые для него эмоции.       — Почему этот парень так беспокоит меня? — как можно более тихим шёпотом рассуждал Джон. — И... иногда мне кажется, что я знаю его очень давно, но в то же время ничего не могу вспомнить.       Сидя на старинном деревянном стуле, он каждый раз окидывал обеспокоенным взглядом пошарпанную дверь, мысленно молясь, чтобы Тьма не услышал ни единого слова, которое могло бы послужить новой причиной неприятных последствий.       Внимательно вслушиваясь в редкую тишину, Джон облегчённо вздыхал и вновь погружался в свои мысли, стараясь выловить из своей заблудшей памяти хоть что-то: он уже шестой день мучал себя отчаянными попытками вспомнить то, что непременно связывало его с «незнакомцем».       — Его нет в моей памяти, но в то же время мне кажется знакомым его голос. Я ни разу не встречал его, но кажется, будто я неоднократно видел его. Но где? И когда? — он задумчиво перевёл дыхание, закрыв ладонями лицо. — Кто же ты, мать твою?       Он вновь принялся напрягать своё заблудшее сознание, проносясь мутным потоком сквозь непрошеные мысли, которые теперь на постоянной основе тревожили его сердце.       — «Ну же, давай! Не может быть такого, чтобы я ничего не знал о нём, но при этом ощущал его знакомым»       В повторной усердной попытке что-то вспомнить, он чувствовал, как голова начинает гудеть, сопровождаясь тяжёлым давлением и неистовой болью, от которой в тот же миг хотелось опалить тусклую комнату громким криком. Однако он упорно молчал, не позволяя себе издать ни единого шороха: он лишь с силой зажмуривал глаза, крепко прижимая ладони к невыносимо ноющим вискам.       Пустота. В ответ на отчаянные попытки вновь всплыла пустота, в отдалённой глубине которой мутной картинкой мелькали какие-то незнакомые силуэты. Однако на этот раз писатель не собирался терять их из виду: он в тот же миг ухватился за тусклые воспоминания, не позволяя себе сдаться и продолжая чувствовать, как нарастающая головная боль со звоном в ушах буквально разрывает его изнутри.       ...Теперь пустота судорожно растворилась в густой тьме, как только в пылающем жуткой болью разуме наконец вспыхнуло воспоминание: тусклый мерцающий светильник; комната, пылающая в потёмках, и образ журналиста, кидающего на него умиротворённый и слегка смущённый взгляд, – оно выглядело нечётко, сияло каким-то блеклым туманом, но слова, произнесённые в тот момент, он слышал звонко и отчётливо.       ...Теперь Джона абсолютно не волновала раздирающая головная боль, неприятный звон в ушах, мгновенное потемнение в заслезившихся глазах и лёгкое покалывание в сердце: он наконец вспомнил хоть единственный хрупкий момент, связывающий его с человеком, который всегда приятной теплотой проходился по его влюблённому сердцу.       — Л-линч? — на его лице засияла нежная улыбка, заставившая покрыться тёплым румянцем. — Я... я наконец вспомнил тебя, Линч...