В объятиях тёмной неизвестности

***

      Затянутое хмурыми тучами небо тоскливым прикосновением разлилось по всему пространству тёмно-зелёной растительности, придавая её облику серый оттенок, наполненный какой-то затаённой печалью. Казалось, словно каждый уголок заросшей поляны сиял чёрно-белой картиной, в которой таились неупокоенные воспоминания прошлого.       Угрюмый ветер лишь иногда усиленным холодным потоком проносился по поверхности промокшей зелени, унося вместе с собой тягостные мысли, сопровождающиеся прохладным моросящим дождём, слегка заметным в своём тоненьком обличии. Его капли походили на остренькие стёклышки, горькой слезой опадающие вниз и каждый раз холодным ударом разбивающиеся на тысячи незримых осколков.       Однако совсем недавно моросящий дождь окутывал просторную окрестность неистово разъяренным обликом, выражающим своё безмолвное негодование в яростном ливне. Он не щадил никого, с каждой секундой лишь больше усиливая своё тягостное прикосновение: он словно разрывался в накопившихся эмоциях, проносясь по забытому одинокому полю раскатистым громом и сияющей в холодном белом свечении грозой.       И лишь сейчас, спустя четыре часа разъярённого скитания, в свежем воздухе притаилась тишина, сопровождающаяся лишь лёгким дуновением прохладного ветерка, обликом светло-серого неба и спокойным холодным дождём – всё это придавало атмосферу какой-то приятной безмятежности.       ...Казалось, словно каждый тёмный уголок хвойных деревьев, стоящих в округе заросшего поля, дожидался какого-то определённого момента, до которого оставались считанные минуты...

***

      Старый деревянный особняк, стоящий в самом центре одинокой поляны, после проливного дождя мгновенно потемнел, словно медленно расплывшись в мрачном облике, небрежно нарисованном разъярённым художником на старом полотне.       Лёгкие удары холодных капель по заржавелой железной крыше сопровождались завораживающей мелодией, которая вмиг окутывала умиротворённую тишину своим безмятежным звучанием.       — «Как же мне не хватало этого спокойствия, — мысль расслабленным потоком пронеслась в голове журналиста. — Как ни странно, но, приезжая сюда, я наконец чувствую долгожданный покой, которого я никогда не ощущаю в своём доме»       Стоя на старинном деревянном крыльце, Егор завороженным взглядом медленно пробегался по раскинувшимся окрестностям, не спеша выкуривая очередную сигарету. Он лишь иногда переводил свой расслабленный взор на плывущий серый дым, задумчиво наблюдая, как тот спешно рассеивается в омуте сырого ветерка: он навсегда исчезал из виду, полностью отдаваясь нависшему холодному потоку.       — «Я приехал сюда около пяти часов назад, — в его тусклых глазах засияла внезапная тягостная пелена. — Но я до сих пор не сдвинулся с места: всё настолько запутано, что я даже понятия не имею с чего начинать»       Тяжело переведя дыхание, он вновь устремил задумчивый взгляд в даль хвойной растительности, внимательно пробегаясь по окутывающему её туману. С каждым разом всё больше стараясь сфокусироваться на каком-то определённом объекте, Егор продолжал с равнодушием глубоко втягивать в себя табачный дым, чувствуя, как лёгкие в очередной раз наполняются едким веществом.       Ему было полностью наплевать на собственное здоровье: абсолютно всё равно на возможные тяжёлые последствия – он полностью истлел ещё год назад и сейчас чувствовал себя лишь ходячей тенью прошлого, отчаянно ищущей покой: человека, который до сих пор теплился в уставшем сердце тонким лучиком надежды.       — И снова пустота, — безжизненным голосом произнёс Линч, продолжая травить себя едким дымом сигарет.       В последний раз пробежавшись угасшими глазами по хвойной растительности, журналист наконец собирался покинуть одинокое крыльцо и попробовать вновь сосредоточиться на деле. Однако слегка уловимый тёмный силуэт, стоящий в десяти метрах от старинного особняка, заставил Егора вновь посмотреть в даль моросящего дождя.       Пристально осматривая внезапно возникшую фигуру, журналист нервно перевёл дыхание, заметно напрягся и слегка поджал губы: он не доверял этому образу, однако уставшее сердце чувствовало, словно возникший силуэт – это именно то, что тот бесконечно искал в пучине тягостной неизвестности.       — Снова обман, — недоверчиво прошептал Егор, чувствуя, как необъяснимое волнение начало медленно подбираться к груди. — Это не может быть он. Эти силуэты... Они вновь пытаются меня запутать, являясь ко мне в образе Джона.       Однако на этот раз тёмный силуэт не стоял на месте, не кидал на него мёртвый взгляд и не излучал необъяснимого холода – он медленно приближался к старинному крыльцу, отражал на своём лице мягкость и сиял приятной, такой родной и слегка подзабытой теплотой, а его улыбка... его нежная улыбка, которую так давно не видел Егор, блестела необъятной искренностью. И он скучал, бесконечно скучал по нежному образу писателя, храня в своём сердце каждое воспоминание о голубых глазах, наполненных безграничной нежностью.       — Линч... — мягкий голос долгожданной мелодией пронёсся по одинокому пространству.       Весь мир словно одним движением руки перевернулся вверх дном, как только ласковый зов писателя сладостным звучанием пронёсся в ушах Егора, заставив его мгновенно застыть на месте, – его пальцы вмиг расслабились, выронив тлеющую сигарету на маленькую лужицу. Спешно приземлившись в объятия холодной сырости, она в ту же секунду истлела во тьме, оставив после себя лишь слегка заметный пепел и лёгкий дымок, в котором виднелись рухнувшие тягостные переживания, наконец облегчённо покинувшие журналиста.       Судорожным взглядом пробегаясь по образу писателя, по-прежнему одетого в чёрную толстовку с накинутым поверх головы капюшоном, Линч чувствовал, как собственное дыхание внезапно затерялось где-то в глубине учащённого сердцебиения. Он чувствовал, как лёгкий туман медленно пронёсся в его голове, заставив заметно покачнуться в бок. И он не мог: больше не мог просто стоять на месте – его сердце судорожно рвалось к писателю, желая скрыться в его родных объятиях.       — Д-джон, — в тихом голосе слышалась дрожь. — Н-неужели ты вспомнил меня...       Не в силах больше сдерживать бушующие эмоции, Егор в ту же секунду выбежал из-под крыльца, сгорая от нетерпения наконец обнять писателя после долгой горькой разлуки. Ему было плевать на моросящий дождь, было всё равно на внезапно усилившийся поток холодного ветерка: он спотыкался и слегка поскальзывался на мокрой траве, но усердно продолжал бежать навстречу близкому другу, озаряя его своей редкой радостной улыбкой.       — Д-джон, к-как я скучал по тебе, Джон... — с этими дрожащими от нахлынувших эмоций словами Егор заключил его в крепкие, неистово горькие объятия.       Чувствуя, как сердце трепетно бьётся в груди, журналист настолько сильно прижал к себе писателя, отчего Джон почувствовал, как собственные рёбра неприятно сдавили лёгкие, заставив замереть слегка взволнованное дыхание. Егор до дрожи в груди боялся, что близкий друг вновь внезапно испарится во тьме сияющей неизвестности, боялся, что его образ – это всего лишь очередная жестокая иллюзия отчаянного желания.       — Д-джон, я... — судорожный вздох. — Я не могу поверить, что... что...       Его голос с каждым произнесённым словом заметно ломался, переходя в глубокие вздохи и выдохи, сопровождающиеся ощутимой дрожью по всему телу, пока холодные пальцы крепко сжимали в кулаках чёрную толстовку писателя.       — Я тоже рад видеть тебя, Линч... — на его лице сияла мягкая улыбка, пока в голубых глазах плыл океан скрытого волнения.       Бледноватые руки медленными движениями проскользнули вверх по спине Егора, после чего наконец с неистовой нежностью прижали к себе дрожащее тело. Джон чувствовал приятное тепло, которое словно медленным танцем растапливало заледеневшее сердце, позволяя понять, что совершённый побег – это именно то, что позволило ему очутиться в объятиях любимого человека.       Спустя две минуты безмолвных, трогательных объятий под холодным дождём, писатель внезапно почувствовал, как тело журналиста начало отчаянно содрогаться в бледных руках, а из уст послышались тихие всхлипы. Он отчётливо слышал их, чувствуя, как в собственном сердце проносится лёгкая волна незримого беспокойства.       — Эй, Л-линч, ну ты чего? — в его голосе слышалось мягкое удивление, заставившее его в ту же секунду взволнованно засуетится. — Ну всё-всё, успокойся...       От этих слов, казалось, словно эмоции Егора начали новым усиленным потоком вытекать наружу, пока холодные руки продолжали мёртвой хваткой сжимать в побелевших кулаках толстовку. Он крепко зажмуривал глаза, чувствуя, как горькие слёзы одна за другой принялись невольно катиться по мокрому лицу.       — Д-джон, я... я не могу о-остановиться, — тяжёлый всхлип. — Я-я слишком д-долго искал тебя... б-боялся, что больше никогда тебя не увижу, Джон...       От каждого дрожащего слова, сердце писателя сжималось в горький комок, заставляя тягостно поджать губы и крепче прижать к себе содрогающееся тело журналиста.       — Я рядом, всё хорошо, — утешительным голосом произнёс Джон. — Теперь всё будет хорошо, Линч...       — Прошу, не исчезай, б-больше не исчезай, пожалуйста... Я больше не вынесу, не вынесу... — с каждым словом его голос становился тише, уступая место судорожным вздохам.       — Т-ш-ш... — бледная ладонь ласково легла на мокрые волосы журналиста, начав успокаивающими движениями гладить его по голове. — Я больше никогда не покину тебя.       Стоя под вновь усилившимся холодным дождём, чувствуя сбитое тёплое дыхание друг друга, слыша нежный стук ласковых сердец, наслаждаясь долгожданными крепкими объятиями и успокаивающими касаниями друг друга, они наконец разгорелись пламенным огоньком, потухшим на этом же самом месте год назад, – они словно медленно плыли навстречу нежным чувствам, которые в тот же миг вспыхнули ярким янтарным заревом.

***

      Старинный светильник, сияющий оттенком догорающего пламени, словно незримым эхом из прошлого тускло проходился по небольшой кухонной комнатке. Он лишь иногда озарял полупустые прогнутые полочки мрачной тьмой, на миг внезапно затухая в своём привычном обличии, позволяя почувствовать тревожную атмосферу годичной давности.       Однако теперь, именно в этот холодный тусклый вечер, дух украденной безмятежности вновь окутывал тёмный особняк своей нежной теплотой: они вновь были вместе, вновь могли видеть, слышать и чувствовать друг друга; могли касаться тёплой руки каждый раз, когда в голове всплывало внезапное желание вновь ощутить позабытые прикосновения друг друга.       — Линч, успокойся, я никуда от тебя не денусь, — уверенно произнёс Джон, окидывая журналиста мягким взглядом, вселяющим глубокое доверие.       Сидя в тусклом помещении за лакированным столом, над которым приятным ароматом плыл лёгкий дымок горячего чая, Егор каждый раз с заметным волнением в изумрудных глазах пробегался по лицу писателя, крепко сжимая в своей ладони левую руку парня. Он ни на секунду не сводил с него взгляда, ни на миг не ослабевал хватку – он словно боялся вновь потерять его.       — Пей чай, а то простудишься, — слегка строгим голосом сказал Линч, выражая в своих обеспокоенных глазах трепетную заботу.       После внезапной долгожданной встречи, Егор ещё долгое время не мог успокоиться, однако мягкий голос писателя и его ласковые прикосновения наконец сумели поселить в сердце журналиста хрупкое спокойствие, каждый раз сопровождающееся внутренним глубоким волнением. Ему казалось, словно безграничное отчаяние вновь безжалостными шагами ворвётся в его чувствительное сердце.       — Линч, я в порядке, — в голубых глазах сияла уверенность. — Мне не холодно, а вот тебе не помешало бы переодеться и самому отогреться горячим чаем.       В ответ на произнесённую фразу во взгляде журналиста отразилось полное безразличие, а ладонь, по-прежнему лежащая на руке писателя, лишь сильнее сжала её в своих тёплых объятиях. Ему было всё равно на себя: он даже не замечал, как его запястья слегка дрожали, пока по всему телу проходился неприятный холодок, вызванный переохлаждением ослабленного организма.       Спустя мгновение проливной дождь внезапно стих, как только в небе засияла вечерняя темнота, оставив после себя лишь кристально-чистые холодные слёзы на старом окне, которые каждый раз медленно стекали вниз, вызывая в своём обличии чувство горькой печали.       Однако выведенный за тусклым окном пейзаж сейчас совершенно не волновал журналиста: его беспокоили собственные вопросы, внезапно возникающие каждый раз, когда он лишь на мгновение позволял себе вновь слегка призадуматься – они были пронизаны глубокой тайной, которую Линч, вопреки своему наработанному опыту, не мог разгадать сам.       — Слушай, — внезапно задумчиво обратился он, распугав притаившуюся тишину. — Как ты вспомнил и нашёл меня? Ведь, когда мы встретились в лесу, ты... Ты сказал, что не знаешь меня.       Последние слова прозвучали подавленной тоской, которая продолжала свободно разгуливать в душе журналиста: этот вопрос волновал его с того момента, как только они вновь оказались вместе внутри старинного особняка.       — Я... — тихим голосом начал Джон, стараясь вновь погрузится в поток блеклых мыслей. — Недавно я вспомнил этот особняк, мерцающий свет и тебя. Затем ко мне пришло осознание, что мы уже знакомы с тобой и я... будто почувствовал, что должен найти тебя.       Медленно перебирая в искалеченной памяти тусклые воспоминания, писатель внезапно изменился в лице: он вспомнил, что ушёл из своего пристанища без должностного доклада об этом Тьме. И он понимал, что если тот вернётся «домой» и войдёт в мрачное помещение, то обнаружит лишь тусклую пустоту, которая непременно вскипятит в нём огненную ярость.       — «И он найдёт меня», — тревожная мысль заставила его невольно сжать руки в кулаках, отражая во взгляде ожидание нового кошмара.       — Но, Джон, — журналист продолжал задавать накопившиеся вопросы, — что с тобой случилось в ту ночь? Где ты пропадал весь год? Тебя кто-то насильно удерживал или...       — Нет, — твёрдый голос писателя неожиданной реакцией и внезапной холодной дрожью пробежался по тусклому пространству.       Густая жидкость, по-прежнему остающаяся в крови писателя, продолжала оказывать действие. Однако сейчас оно заметно ослабло, ведь гипнотизирующий препарат не вводили уже три дня, тем самым позволяя сожжённым моментам прошлого наконец всплыть в тусклых воспоминаниях сквозь жуткую головную боль. Но Джон не собирался выдавать Егору псевдоним, образ и действия тёмного силуэта: он по-прежнему был под действием странного вещества.       — И я... нет... я больше ничего не помню: всё как будто в тумане, — спокойным голосом продолжил он, отведя в сторону покрытый незримой загадочностью взгляд.       Внимательно наблюдая за эмоциями близкого друга, Егор каждый раз отчётливо понимал, что Джон до сих пор пронизан каким-то внутренним холодом, сопровождающимся полной беспамятностью: писатель помнил лишь момент роковой ночи, который всё же смог сквозь продолжительное время вторгнуться в его воспоминания.       — Джон, — напряжённым голосом обратился Линч, пробегаясь изумрудными глазами по родному взору, — ты помнишь нашу первую встречу? Помнишь наше первое совместное дело? Помнишь хоть что-то, что нас тесно друг с другом связывает?       Его взгляд наполнился взволнованным ожиданием, хотя в душе он точно знал ответ, который оставлял на его сердце какой-то осадок, пропитанный тягостной тоской.       В воздухе возникла немая пауза, вызванная вновь последовавшими вопросами, с ответами на которые Джон испытывал большие сложности: он старался вспомнить, пытался вновь ухватиться за какой-нибудь тусклый момент, старался сквозь подступающую головную боль вспомнить хоть что-то из произнесённых вопросов. Однако в ответ в его памяти теснилась лишь немая пустота, в омуте которой мелькали разбитые частички уничтоженных моментов.       — Нет, — сдавленным голосом начал Джон, лишь на мгновение зажмурив глаза, — я больше ничего не могу вспомнить, Линч. Всего... всего, что было со мной раньше, как будто никогда не существовало.       Полностью подтвердив свои догадки, Егор тягостно перевёл дыхание, обеспокоенно осознавая всю суть происходящего. Однако наплывающие мысли и новые теории внезапно судорожно улетучились, как только в горле почувствовалось неприятное першение, и из уст журналиста послышался лёгкий сухой кашель, заставивший писателя внезапно встрепенуться.       — Линч, говорил же тебе переодеться, — напряжённо высказал Джон и в тот же миг вышел из-за стола, взяв в руки горячую кружку чая: — Пошли в гостиную. Я видел, там есть какое-то тёплое покрывало.       — Я в порядке, — слегка приглушённым голосом произнёс Егор, чувствуя, как голос внезапно начал сипнуть. — Это всего лишь кашель, ничего серьёзного.       — Кашель может сменится настоящей простудой, — убедительно пояснил писатель, — поэтому не хочу, чтобы ты разболелся.       Выражая в своих глазах трепетную заботу, Джон спешно двинулся в сторону выхода из дверного проёма кухни, после которого сразу же следовала достаточно просторная гостиная комната. Вопреки долгой разлуки, практически полной потери памяти и лёгкого действия гипнотизирующего вещества он всё также с теплотой хранил в своём сердце мягкую влюблённость, о которой вновь принялось приятной мелодией трепетать влюблённое сердце, как только в глазах отразился образ дорогого человека.       — «Иногда мне кажется, что наши чувства всегда были взаимны», — мысль внезапным приятным прикосновением пробежалась по умиротворённой душе журналиста, отразив на его лице мягкую, искреннюю улыбку.

«Как только небольшое помещение медленно погрузилось в тёмную пустоту, за окном показался чёрный силуэт: он укрывался в объятиях мрачных деревьев, окидывая старинный особняк ненавистным взглядом»