В объятиях тёмной неизвестности

***

      Безмятежная тьма, сияющая чёрным одеянием, испуганно утекла в даль пугающих уголков, как только в гостиной комнате послышались уверенные шаги, а в воздухе отразился тоненький огонёк тусклого светильника, едва освещавшего украденное темнотой пространство. Каждый раз казалось, словно мрачная чернота незримо пыталась затушить источник ненавистного свечения, однако всякий раз очередная попытка оканчивалась неудачей: блеклый свет не затухал, что неистово раздражало мрачную пустоту.       — В этой комнате теплее, чем на кухне, — в слух рассуждал Джон, внимательно пробегаясь глазами по стенам, на которых виднелись старые живописные картины.       Подойдя к низкому деревянному столику, он аккуратно поставил горячую кружку на поверхность, продолжая осматривать каждый уголок гостиной комнаты: она казалась ему бесконечно знакомой, словно он знал здесь каждый притаившийся угол.       — Джон, я в порядке, не стоит так беспокоиться, — Егор по-прежнему не оставлял попытки убедить писателя в том, что его здоровью ничего не угрожает. — Сейчас нам в первую очередь нужно разобраться, что с тобой произошло, а потом уже устраивать отдых.       Поставив тусклый светильник на всё тот же маленький столик, журналист продолжал смотреть на близкого друга немигающим, слегка взволнованным взглядом. Казалось, словно он мысленно благодарил каждую минуту, проведённую вместе: в глубине души до сих пор покоились пугающие мысли, что всё это лишь жестокий сладостный сон.       — Это подождёт, Линч, — в голубых глазах сияла уверенность. — Сейчас тебе главное как следует отогреться, ибо ты весь дрожишь от холода.       В эту секунду казалось, словно их взгляды впервые прикоснулись к сердцебиению друг друга, вызвав приятную теплоту, среди которой почувствовался нежный трепет. В изумрудных глазах засияла искренняя влюблённость, которая принялась ласково переплетаться с мягкой влюблённостью голубых глаз: они создавали маленький мирок, такой до бесконечности трогательный, в котором их нежному счастью сиял лишь крохотный огонёк.       Однако спустя мгновение их взгляды взволнованно содрогнулись, как только из уст Егора вновь донёсся сухой кашель: теперь он звучал куда более усиленно и протяжно.       — Раздевайся, сейчас я принесу другую одежду, — бегло произнёс Джон, стараясь скрыть в своей душе тревожное волнение.       — «Что?» — внезапной дрожью пронеслось в голове журналиста, заставив его невольно сделать шаг назад.       От услышанного слова в изумрудных глазах засияла искра душевного трепета, заставившая затаить дыхание, пока на лице отражалось лёгкое смущение. Казалось, словно Егор воспринял всё совершенно не в том значении, в котором это прозвучало.       — «Чёрт, Линч, ты серьёзно? Тебя заставило краснеть обычное слово? О чём я вообще думаю?» — рассуждал сам про себя журналист, чувствуя неистовый стыд за внезапные мысли, которые, к его огромному счастью, писатель не имел способности услышать.       Пытаясь забыть всё то, о чём ему довелось подумать, Егор глубоко перевёл дыхание, стараясь полностью успокоиться. Как только по всему телу пробежалась приятная волна желанного спокойствия, он начал спешно снимать с себя мокрую одежду, кладя её на спинку антикварного стула. Он отчётливо слышал, как отворяется скрипучая дверца старого шкафа, а затем медленно закрывается, издавая всё тот же неприятный звук; отчётливо слышал, как знакомые шаги вновь приближаются к нему.       — Вот, держи, — спокойный голос внезапно распугал нависшее смущение.       Джон спешно протянул вперёд найденную в шкафу тёплую одежду: она должна была непременно согреть журналиста, мысль о котором всё это время ни на миг не покидала сознание голубоглазого парня.       Как только в его поле зрения попало полуобнажённое тело, писатель мгновенно застыл на месте, словно затерявшись во внезапном образе возлюбленного: он медленным взглядом пробегался по нежной коже, словно не спеша изучая каждый сантиметр оголённого торса; он испытывал внезапное затаённое желание прикоснуться к каждой частичке полуобнажённого тела, которого до этого момента ему никогда не доводилось видеть своими глазами в таком обличии, – он исследовал его медленно и внимательно, словно неосознанно наслаждаясь внезапным сладостным мгновением.       — Cпасибо, Джон, — с лёгкой улыбкой приглушённо пробормотал Егор, беря в руки чёрную толстовку: она была точно такой же, какую носил писатель, однако в порыве чувств журналист совершенно не обратил на это должностного внимания.       Он спешно натянул на себя тёплую одежду, тем самым скрыв под ней обнажённый торс, приковавший к себе повышенное внимание голубоглазого парня. Он почувствовал каждой клеточкой своего организма приятное тепло, которое принялось мягкой волной пробегаться по всему телу.       Уловив застывшим взглядом, как обнажённый торс, освещённый тусклым свечением старинного светильника, вмиг скрылся под чёрным одеянием, Джон спешно перевёл завороженный взор в сторону, ощутив внезапную неловкость. Однако он в ту же секунду вновь посмотрел в сторону Егора, как только мысли медленным потоком улетучились вглубь загадочной неизвестности.       — Теперь тепло? — его голос пылал нежной заботой, излучая необычайную мягкость.       Линч положительно качнул головой, продолжая окутывать Джона ласковым, до глубины души трогательным взглядом, в котором читалось неописуемое счастье: он ждал его; представлял в своих мыслях всякий раз, когда на душе становилось неистово тяжело, когда руки отчаянно опускались, а в голове бродили тревожные раздумья, – теперь он нашёл его, и он бесконечно дорожил каждым мигом, проведённым вместе с любимым человеком.       ...всего лишь на ничтожное мгновение.

***

      Странное чувство тревоги внезапно вторглось в сознание писателя, нависнув над ним гнетущей тучей, которая вот-вот готова была разорваться в угрожающем раскате грома и ослепить потускневшие глаза холодным сиянием грозы. Казалось, плывущая душевная умиротворённость в тот же миг растворилась в тёмных пеленах, поселив в сердце необъяснимый страх.       — «Это чувство... чувство опасности, тревоги, страха...» — судорожные мысли невольно всплыли в голове, заставляя Джона пробегаться пристальным взглядом по каждому тёмному углу, в котором могла затаиться причина внезапного беспокойства.       Перед глазами мелькала тёмная мебель, тусклый светильник, живописные картины, двери и другие предметы внутреннего убранства. Однако ни в одном из предоставленных взору предметов не виднелось что-то странное и пугающее, что непременно радовало писателя... пока его пристальный взор не упал на тёмное широкое окно.       За старинным, хрупким стеклом под дуновением холодно свирепого ветерка мрачным танцем кружила хвойная растительность. Однако пристальное внимание голубоглазого парня привлёк далеко не лесной пейзаж раскинувшихся просторов, а тёмная фигура, стоящая всего в нескольких метрах от старинного особняка.       И Джон никогда бы не спутал человека, которому принадлежит этот образ: чёрный плащ, широкий капюшон, холодный, ожесточённый взгляд – всё это говорило о Тьме, в облике которого теперь полыхала небывалая разъяренность.       — Он р-рядом, он близко, совсем близко... — судорожным шёпотом пробормотал он, сияя во взгляде необъятной тревожностью: сердце заполыхало усиленными ударами, а дыхание прерывисто вырвалось наружу, как только в груди почувствовался неприятный трепет.       Заметив внезапную тревогу потускневших глаз писателя, Егор не на шутку напрягся, чувствуя лёгкое волнение, в ту же секунду пробежавшееся по всему телу.       — Джон, что случилось? Куда ты смотришь? Что... — обеспокоенный голос прозвучал достаточно громко, но тут же обрывисто стих.       — Тише, ни звука! — внезапным шипящим шёпотом перебил его писатель, продолжая немигающим взглядом смотреть в даль угрожающей темноты.       — Но что ты... — не унимался Егор, игнорируя тревожные просьбы близкого друга.       — Заткнись, я сказал замолчи! — грубым, чуть слышным голосом выпалил Джон, излучая в своих глазах необъятный страх: в первую очередь он боялся не за себя – он испытывал неистовый страх за жизнь Егора, которая теперь оказалась под настоящей угрозой.       Писатель продолжал пристально наблюдать за притаившимся силуэтом, который внезапно начал издавать едва заметные движения: он принялся медленно, словно выжидая определённого момента, двигаться в сторону старинного особняка – эта картина полностью дала понять, что действовать нужно незамедлительно: каждая секунда была на исходе, и Тьма в любой момент мог оказаться внутри особняка.       Осознавая всю суть происходящего и чем всё может закончится, Джон спешно повернулся в сторону всё ещё ничего не понимающего Егора. В его взгляде засияла горькая тоска внезапной обречённости: он прекрасно помнил, как солгал однажды Тьме о гибели журналиста.       — Л-линч, слушай меня внимательно, — твёрдым голосом начал писатель. — Спрячься в укромном месте и не высовывайся, пока в доме не нависнет полная тишина: я прикрою тебя, и он ни о чём не узнает. А после... убирайся отсюда, уходи из этого места!       В голубых глазах читалась отчаянность, смешанная с неистовым страхом, который в тот же миг заставил журналиста покрыться холодной дрожью, пока в голове продолжали эхом раз за разом повторяться тягостные слова писателя, покрытые душевной болью.       — О чём ты говоришь? Кто... кто «он»? — в голосе слышалась глубокая взволнованность. — Джон, и почему... Почему ты просишь меня оставить тебя?       — Потому что так надо, Линч! — в его глазах виднелась прозрачная пелена. — У нас нет выбора, понимаешь?       Чувствуя, как собственные эмоции принялись горько душить изнутри, Джон внезапно схватил Егора за плечи, крепко сжимая их в своих дрожащих ладонях.       — Я... я просто не переживу, если этот подонок причинит тебе боль. Я не хочу, чтобы ты испытывал те же мучения, — в голосе слышалась сдавленная дрожь. — Больше всего я не хочу увидеть, как ты умираешь на моих глазах, а я... в то время как я ничего не смогу сделать, Линч. Ничего.       Каждое слово раскалённым ножом пронзало взволнованное сердце журналиста, оставляя его истекать тёмно-алой кровью, тем самым заставляя ощутить прежнюю боль, разорвав старые, ещё незажившие раны.       Он чувствовал, как она медленно текла по измученной душе, заставляя позабыть все радости долгожданного момента: теперь всё превратилось в чёрный пепел сожженного счастья, которое внезапно тёмной пылью утекло из дрожащих рук Егора.       — Но почему ты хочешь пожертвовать собой, Джон? — он срывался на отчаянный крик. — Мы можем сбежать отсюда вместе. Я-я ни за что не оставлю тебя здесь, нет, Джон. Я больше не позволю допустить между нами пропасть!       — Ему нужен я. Только лишь я представляю для него особый интерес, — устало пояснял Джон, потерянным взглядом медленно выпуская из своих ладоней плечи Егора. — Уже слишком поздно предпринимать попытки побега: он уже рядом, он близко. Я чувствую его присутствие. Мы не успеем вместе покинуть это место, Линч.       Стоя друг на против друга они сияли незримым тягостным отчаянием, полной обречённостью и ноющей душевной болью, о которой тоскливой мелодией принялось срываться на крик искалеченное сердце.       Казалось, словно между ними в тот же миг вновь принялась разрастаться пропасть, сияющая жгучей бездной, в глубинках которой таились тягостные переживания годичного скитания: они нашли друг друга, но были вынуждены вновь с горькой пеленой в глазах затушить огонёк нежного счастья.       — Джон, я... — он нервно перевёл дыхание. — Пойми, я не могу себе позволить вновь потерять тебя... Я уже терял тебя однажды, но больше я не могу: я просто не вынесу, если ты снова покинешь меня.       Вопреки всем попыткам убедить журналиста добровольно скрыться в затаённом уголке, писатель отчётливо понимал, что Егор ни за что не оставит его на произвол судьбы.       И он точно знал, что именно сможет уберечь близкого друга от наступающей опасности: длинная железная палка, стоящая рядом со старым диваном, стала единственным и самым нежеланным решением, которое писатель, скорее всего, вынужден будет незамедлительно принять – время было на исходе и казалось, что в скором времени тёмный силуэт оглушающим ударом ворвётся во внутрь просторной комнаты.       — Линч, пожалуйста, не заставляй меня идти на крайние меры, — томно произнёс Джон, продолжая окутывать потерянным взглядом железный предмет.       — Я никуда не уйду без тебя и это не обсуждается, — уверенным голосом пробормотал Егор, сияя тревожным взглядом, пока сердце продолжало обливаться холодным омутом отчаяния.       Затаив взволнованное дыхание, писатель аккуратным движением слегка наклонился в бок и взял в руку крепкую палку, продолжая удерживать зрительный контакт: он видел в изумрудных глазах горький ком скопившихся эмоций, которые каждый раз тягостным ударом пронзали бьющееся сердце.       — Линч, прости... — сдавленным шёпотом произнёс Джон, отразив в своём взгляде пелену искреннего сожаления.       Он спешно обхватил двумя руками железный предмет и резким движением поднял его выше уровня плеч, продолжая мысленно просить прощение за последующее действие.       Чувствуя, как по всему телу пробегается неприятный холодок, Джон резким замахом ударил Егора по голове. Он не хотел причинять ему боль, не хотел, чтобы всё вышло именно таким образом, однако другого выхода не было, и он отчетливо осознавал сложившийся горький факт.       Как только от полученного удара изумрудные глаза вмиг скрылись за упавшими веками, журналист внезапно начал клониться в бок, подгибаясь в коленях и готовясь в тот же миг соприкоснуться с холодным деревянным полом. Однако писатель вовремя подхватил падающее бессознательное тело, не дав ему рухнуть на твёрдую поверхность, заключив его в свои крепкие горькие объятия.       — Я правда не хотел этого, Линч. Но ты не оставил мне выбора... — томный шёпот медленно пронёсся по тихому помещению.       Он хотел бы в последний раз искренне насладиться любимыми чертами лица, хотел бы в последний раз ласковым взглядом пробежаться по нежным губам, до бесконечности долго касаться пальцами мягких волос и наслаждаться красотой их чёрного оттенка. Он хотел бы просто запомнить его нежный взгляд, однако каждая секунда, неумолимо бегущая в даль неизбежности, не позволяла даже собрать все мысли воедино: нужно было действовать незамедлительно, ведь каждый миг был на исходе.

***

      В последний раз горьким сожалением пробежавшись по бессознательному образу, Джон спешно уложил Егора на старый диван, после чего судорожными движениями накрыл его с ног до головы серым шерстяным пледом. Каждое действие сопровождалось трепетной заботой, которой писатель старался окутать журналиста в последние секунды перед неизбежным столкновением с Тьмой.       — Не ищи меня, Линч... Забудь меня, я уже не тот, кем остался в твоей памяти, — тягостным шёпотом пробормотал Джон, чувствуя, как сердце разрывается в бешенном ритме.       Он судорожно затушил тусклый свет старинного светильника, погрузив гостиную комнату в беспроглядный мрак, после чего уверенно подошёл к широкому окну заднего вида. Послышался резкий громкий треск отворившейся оконной рамы, которая после неприятно скрипнула от резких движений заржавевших петель. Он сделал это для того, чтобы обмануть ненавистного мужчину: создать иллюзию, словно Егор открыл окно и успел сбежать с проклятого особняка.       Ощущая, как после прошедшего проливного дождя свежая прохлада принялась хладнокровными движениями касаться шелковистых волос, Джон в тот же миг почувствовал на себе до дрожи знакомый ненавистный взгляд.       — Стой где стоишь! — грубый голос вмиг опалил комнату тёмным мраком, сопровождающимся тяжелыми, угрожающими шагами.       — «Успел, — он облегчённо вздохнул. — Я успел скрыть его от этого подонка»       Ощущая, как страх внезапно сковал тело в свои холодные объятия, Джон внезапно застыл на месте, ожидая любого непредвиденного действия со стороны ожесточённого мужчины: дыхание уже давно затерялось где-то среди болезненных обломков, а тёплые ладони внезапно похолодели.       — Думал, что умный такой? — слышался твёрдый тон голоса. — Думал, я не найду тебя? Думал, я не увижу, как ты обжимаешься с парнем, который должен быть трупом уже больше недели назад? — с каждым вопросом из его уст вылетал усиливающийся крик. — Ты обманул меня, Восьмой! Посмел солгать мне, позволил этому гаду остаться в живых и сейчас... Где он сейчас?!       Продолжая сиять тёмным мраком, Тьма начал пристально осматриваться по сторонам, словно пытаясь уловить в беспроглядной черноте затаившийся силуэт ненавистного парня. Однако хорошо скрытое под тёплым пледом бессознательное тело журналиста не позволяло ему даже заподозрить его незримое пребывание в мрачной комнате.       — Он сбежал, только что открыл окно и выпрыгнул на улицу, — как можно более уверенным и холодным тоном произнёс Джон, стараясь скрыть в голубых глазах неистовую тревогу.       Безмолвно подойдя к окну, сквозящему угрюмой прохладой, чёрный силуэт на секунду внезапно замер, словно стараясь полностью сосредоточить свой взгляд на каждой растительности, издающей притаившийся шелест. Он окутывал округу чужим, каким-то до дрожи ненавистным взором, словно прожигая собой каждую шелестевшую травинку.       Стоя за спиной тёмной фигуры, Джон поглощал его гневным взглядом, в котором читался лишь пламенный океан ненавистного течения. Однако внезапно посетившая его разум спонтанная идея вмиг разогнала в нём чувства внутреннего негодования: она словно вдохнула в него сияющую ярким заревом надежду, которая после окажется обманчивой ловушкой собственного разума.       — «Это мой шанс. Пока он отвлечён другой проблемой, я могу попробовать», — в голубах глазах вспыхнул маленький победный огонёк.       Затаив взволнованное дыхание и стараясь неслышно совершать каждое телодвижение, Джон вновь взял в руки железную палку, готовясь нанести резкий удар, который, по его мнению, в ту же секунду мог закончить притаившийся кошмар. Однако он в тот же миг внезапно выронил её из рук, отчего по всему дому раздался громкий звук упавшего тяжёлого предмета, который свидетельствовал о поражении в очередной попытке избавиться от влияния чёрного силуэта.       Писатель в тот же миг зажмурил глаза от внезапно пронзившей его острой боли. Она жгучим потоком пробежалась по всему плечу, отразившись на нём достаточно глубокой раной, из которой медленно потекла тёмно-алая кровь, пропитывающая собой чёрную толстовку и тихими пугающими каплями опадающая на холодный пол: как только Джон собирался нанести удар, Тьма в ту же секунду вовремя среагировал, тем самым незримо вытащив из-под плаща маленькое лезвие ножа и нанеся ножевое ранение.       — Вздумал вновь меня одурачить?! — угрожающий голос мёртвой хваткой окутал болезненное тело. — Ты глубоко ошибаешься, думая, что я ничего не могу предугадать наперёд: я могу приложить все усилия ради того, чтобы прослеживать каждое твоё жалкое действие, которое ничем хорошим для тебя не окончится!       Каждое слово эхом проносилось в голове писателя, сопровождаясь усиливающейся невыносимой болью, которая принялась неприятно давить на мозг, вызывая непонимание всего происходящего. Острая боль буквально затмевала весь разум, не давая трезво воспринимать всю сложившуюся ситуацию: всё плыло в каком-то густом тумане.       — Делай, что тебе угодно... — тяжёлый вздох. — Но ты не посмеешь тронуть его...       — Об этом пареньке я позабочусь больше всего, — его противный голос звучал издевательским спокойствием. — Я найду его и отправлю на тот свет самой мучительной смертью, которой ему даже в кошмарных снах никогда бы не приснилось! И... я бы мог прикончить тебя прямо здесь и сейчас, однако ты мне ещё пригодишься.       В следующее мгновение в стенах старинного особняка послышались тяжёлые удары, которые после внезапно стихли, поселив в округе обречённую тишину, окутанную мрачной тьмой потерянного счастья.

«Пропасть вновь сумела разорвать их, раскидать по окрестностям хвойных свидетелей, и лишь какая-то кричащая пустота продолжала сиять блеклым свечением надежды»