В объятиях тёмной неизвестности

***

«Отголоски отчаянных молитв»

      Сырой воздух, тихими шагами блуждающий по тусклому помещению, постепенно становится тяжёлым, оказывая давление на встревоженный разум журналиста. Мысли начинают путаться друг с другом, впадать в омут бесконечного скитания, и лишь отчаянные молитвы по-прежнему горят пламенным огоньком: последним ярким светом в его блеклом сердце.       — Н-не смей забирать его у меня, н-не смей его трогать... — из его уст доносится шёпот, покрытый тяжелой дрожью. — Господи, прошу тебя, сохрани ему жизнь... — тревожный вздох. — Пусть всё будет хорошо... Всё будет хорошо...       Каждое пронзительное слово оставляет кровавый отпечаток в его истерзанной душе: он, словно принимая облик кровожадной твари, начинает безжалостно впиваться своими острыми щупальцами в самое сердце, тем самым заставляя Егора почувствовать неприятную колющую боль.       Однако он находит в себе силы подняться с колен: осторожно наклонив обессиленного писателя спиной на холодную стену, он вновь блуждает судорожным взглядом по бледному лицу любимого человека, которое с каждой секундой будто вновь и вновь теряет свой жизненный облик, – именно это заставило его встать на ноги и вселить в разум судорожную мысль:       — Он в критическом состоянии: он в любой момент может умереть... — от отчаянного осознания возможного исхода событий по всему телу пробегаются мурашки. — Нужно действовать быстро, принимать верное решение прямо сейчас... — он заметно замешкался. — Ему срочно нужна медицинская помощь, ведь я... сам я не справлюсь, я не смогу помочь ему...       Егор начинает судорожно осматривать карманы в поисках мобильного телефона, однако в тот же момент внезапно замирает, словно перед его встревоженными глазами мелькает тень тёмной бездны.       — Н-нет... скорая... она не успеет... — он чувствует, как глаза начинают непроизвольно слезиться. — Ехать сюда полтора часа, отсюда – также. Пока мы будем ждать её, пока доедем до больницы... Он... — в горле чувствуется горький ком. — Он не дотянет... С-сейчас каждая минута на счету.       Мысли вновь начинают сплетаться в единый клубок отчаяния и душевной боли: он понимает, что верное решение нужно принять в считанные секунды. Кажется, словно он стоит на маленьком клочке земли, вокруг которого бездонная темнота: неверный шаг и он падает вниз, тем самым полностью растворяя шанс светлого завтра.       ...И лишь в последний миг в его голову ударяется единственное и, кажется, правильное решение:       — Я... Я должен отвезти его на своей машине... — на его лице читается лёгкое облегчение. — Так будет быстрее, так ему скорее окажут необходимую помощь... — глубокий вздох. — Господи, прошу тебя, пусть всё будет хорошо... Всё будет хорошо...

***

      Холодная ночь, спешно погрузившая во мрак бегущую впереди дорогу, отражалась во тьме чёрными тенями, которые каждый раз тянули покрытые чернотой ладони вслед за проезжающей на достаточно высокой скорости машиной: они словно желали вцепиться в неё мёртвой хваткой, заставить резко затормозить и сбиться с толку.       Тёмный лес казался неистово жутким, будто сиял каким-то незримым ужасом, который каждый раз селил в сердце журналиста чувство неописуемого страха: он до содрогания души боялся, что не успеет, что навсегда потеряет его по пути в больницу.       — Держись... — в его горьком голосе сияла подавленная дрожь. — Осталось совсем немного... Ещё совсем немного...       Усиленно надавливая на газ, Егор со сбитым дыханием бормотал одну и ту же фразу каждый раз, когда его встревоженный взгляд направлялся в сторону писателя. Пробегаясь тусклыми глазами по изнеможённому образу любимого человека, он невольно затаивал тяжёлое дыхание: казалось, словно состояние Джона каждую минуту стремительно ухудшалось. Бледность, временами затухающее глубокое дыхание, потерянный взгляд, который всё чаще терялся под закрытыми веками – всё это заставляло не на шутку тревожиться уставшее сердце, тем самым порождая терзающее желание схватиться за пачку сигарет.       Однако он каждый раз останавливал себя от навязчивой мысли, понимая, что сейчас совершенно не тот момент, чтобы медленно выпускать из своих уст едкий дым. Было лишь важно как можно скорее доставить его в больницу, как можно быстрее закончить весь притаившийся кошмар.       — Л-линч... — внезапным сдавленным шёпотом произнёс Джон, крепко зажмуривая глаза.       Внезапный голос писателя заставил Егора полностью позабыть былые мысли и в тот же миг вновь устремить взгляд в сторону полусознательного друга: он почувствовал, как его сердце на мгновение словно замерло, по телу прошёлся холодок, руки окунулись в омут заметной дрожи, а глаза зажглись тусклым огоньком резкого облегчения. Джон впервые что-то произнёс: произнёс его имя.       — Д-джон, — в его судорожном голосе слышалась лёгкая радость, — я рядом, не переживай. С-сейчас нам нужно в больницу: потерпи, ещё чуть-чуть.... — он принялся усиленно давить на газ. — Мы почти в городе, осталось немного... Только прошу тебя, держись...       Перед изумрудными глазами, таящими в себе горькое переживание, принялись призрачным потоком мелькать линии электропередач: они подобно спичке тлели в потоке режущего ветерка каждый раз, когда скорость автомобиля начинала превышать допустимые нормы. Казалось, словно в тот момент он полностью позабыл обо всех правилах дорожного движения, живя и дыша лишь одной мыслью:       — «Нужно поторопиться, нужно постараться как можно быстрее доставить его в больницу»

***

      Нить тревожного переживания продолжала горько стягивать в своих колющих объятиях взволнованное сердце, вонзаясь в него острыми шипами, тем самым заставляя его изливаться кровью: оно словно тлело во тьме тревожного ожидания, издавая тягостные удары о грудную клетку журналиста. Именно эта нить заставляла Егора каждый раз ощущать, как в сердце вонзается что-то острое, подобное болезненным иглам.       — «Всё будет хорошо... Всё будет хорошо...» — уже который час судорожная мысль пыталась вселить в него надежду, старалась успокоить его расшатанные нервы.       Чувствуя, как беспокойство буквально заставляет его разойтись во внутридушевном крике, Егор лишь иногда тусклым взглядом пробегался по светлым коридорам городской больницы: в его глазах мелькали размытые образы проходящих мимо врачей, которые каждый раз селили в его сердце страх, смешанный со жгучим ожиданием новостей о состоянии близкого друга. Он до сих пор помнил, как увидел полностью остекленевший взгляд, как почувствовал на своих руках тишину.       — Я едва не опоздал... Ещё бы немного и он был бы мёртв, — сдавленным шёпотом произнёс Линч, закрывая лицо ледяными ладонями.       Уже который час он сидел в таком положении, перебирая в своих спутанных мыслях пережитые моменты годичной давности: он со страхом в душе вспоминал момент внезапного исчезновения Джона, бесконечных поисков и их безрезультатность... он вспоминал и корил себя за то, что позволил тогда уйти ему, что не был столь внимательным, что позволил кошмарной истории растянуться на год... год бесконечных скитаний.       — «Это всё можно было предотвратить. Я мог вытащить его из этого кошмара гораздо раньше, прежде чем наступил бы момент между жизнью и смертью, — тяжёлый вздох. — Тогда почему я не смог? Почему... почему всё так вышло?»       Его дрожащие пальцы принялись судорожно зарываться в волосы, пока глаза сжимались в тревожном ожидании. Егор чувствовал себя сломленным, вспоминая хладнокровные слова мужчины в белом халате: «мне очень жаль, но есть шанс, что мы потеряем его», – страшная фраза, произнесённая более четырёх часов назад, разбивала хрупкую надежду на сотни горьких осколков, вызывая необъятное желание скурить разом всю пачку сигарет.       — Я не могу... Мне надо закурить, — он спешно нырнул рукой в карман своего плаща.       Однако Егор в тот же миг позабыл о былом навязчивом желании, как только в метре от него послышался хлопок двери, и в глазах отразился образ высокого мужчины средних лет.       — Доктор, ну как он? С ним всё в порядке? Скажите, что ему ничего не угрожает, что он будет жить, — отчаянным голосом расспрашивал Егор, окидывая того ожидающим взволнованным взглядом: мысленно он молил, чтобы всё обошлось, чтобы всё было хорошо.       — Мистер Линч, успокойтесь, присядьте, — спокойным голосом начал мужчина. — Состояние стабильное, сейчас его жизни ничего не угрожает, поэтому здесь Вам больше не о чем беспокоиться.       — ...сейчас его жизни ничего не угрожает, — чуть слышным шёпотом повторил Егор, приложив холодную ладонь к измученному сердцу: казалось, словно в этот миг оно наконец вырвалось из жгучих нитей, наконец смогло почувствовать такую непривычную свободу и облегчение.       — Но хочу Вас сразу предупредить о том, что, возможно, он полностью потерял память: передозировка неизвестного нам вещества оказала пагубное влияние на головной мозг. На самом деле, нам чудом удалось спасти его, выведя вещество из крови. К сожалению, нами даже не изучен состав вводимого препарата, — спокойным голосом пояснял врач, перелистывая листы медицинского журнала.       В этот миг сердце, секундами ранее высвободившееся из жгучего омута, вновь впало в бездну лёгкой тревоги, которая вновь стёрла с лица Егора искреннюю улыбку: в нём вновь засияла опустошённость.       — То есть, вы имеете ввиду, что он может навсегда лишиться памяти? — в голосе слышалась сдавленная грусть.       — Именно так, — начал мужчина, но в тот же миг поспешил успокоить, — но вы не переживайте. Современная медицина способна на многое и случай полной потери памяти не исключение: он может частично восстановить память, вспомнить определённые события, но не все. Важно пройти полный курс восстановления после травмы. И... — он обнадёживающее улыбнулся. — Не исключаю даже такого случая, что он может вспомнить что-то сразу, как только придёт в себя. Всё зависит только от его организма.       Последние слова вновь вдохнули в сердце Егора надежду. Теперь она не была хрупкой, не сияла пеленой тусклого свечения – она представляла собой лёгкое сияние, будто медленно согревающее истерзанную душу.       — Хорошо, с-спасибо Вам, — облегчённым голосом произнёс Линч, на секунду слегка прикрыв глаза. — Доктор, могу я зайти к нему в палату?       — Мистер Линч, сейчас позднее время – езжайте домой, — он внимательно осматривал состояние журналиста. — По Вам видно, как Вы устали и Вам требуется отдых. Приезжайте завтра. Возможно, к утру он придёт в сознание.       — Но поймите меня правильно, мне нужно увидеть его сейчас... — томно произнёс Егор, смотря в глаза высокого мужчины. — Пожалуйста, я хочу лично убедиться, что он в безопасности...       — Ну хорошо, — наконец согласился мужчина. — Заходите, только не беспокойте пациента: он слаб и ему нужно время на восстановление. Соблюдайте тишину и не волнуйтесь, в скором времени он обязательно поправится.

***

      Как только дверь осторожно отворилась, перед немигающим взглядом, наполненным чувством необъятной надежды, отразилась долгожданная безмятежность: она плыла в потоке лунного свечения, которое мягкими шажочками блуждало по просторной комнатке, озаряя её своей необъятной красотой. Такой на удивление спокойной, ласковой и до бесконечности нежной.       Однако изумрудные глаза совершенно не обратили внимания на живописное лунное свечение, раскинувшее свои озёра по просторному помещению: как только яркий свет остался позади, он сразу же устремил своё пристальное внимание в сторону лежащего парня.       — Джон... — мягкий шёпот мелодией пронёсся по тёмной палате.       Тихими шагами двигаясь в сторону медицинской кровати, Егор с затаённым дыханием и учащённым сердцебиением окутывал трепетным взглядом облик любимого человека. На этот раз он видел в нём именно тот образ, который всегда теплился в его уставшей душе: спокойствие в закрытых глазах и безмятежный взгляд – именно это создавало невольное впечатление, словно Джон спит сладким сном. О пережитом кошмаре напоминал лишь бинт, перевязанный на запястье, левом плече и лбу писателя.       — Как будто всё, что мы пережили – это всего лишь долгий кошмарный сон... — задумчиво произнёс Егор, чувствуя, как, приблизившись к близкому другу, его сердце окутало позабытое чувство: чувство трепета, необъятной нежности, мягкой теплоты.       Продолжая пробегаться взглядом по безмятежному образу, Линч осторожно сел на стоящий рядом стул, словно боясь потревожить писателя малейшим неверным движением: ему хотелось, чтобы Джон наконец смог отдохнуть от всего пережитого ужаса, не хотел тревожить его своими личными переживаниями. Он мысленно успокаивал себя подаренной надеждой:       — «Он может вспомнить, он всё ещё может хранить меня в своей памяти», — Егор тихо выдохнул, мысленно погружаясь в омут мягкого спокойствия.       Убедившись, что Джон находится в полной безопасности, он внезапно ощутил, как позабытая сонливость вмиг окутала мягкими объятиями его уставшее сознание, тем самым позволяя слегка прикрыть глаза от душевной слободы. Теперь он лишь чувствовал, как устало ныли окровавленные шрамы, которые не раз подвергались жгучему терзанию.       Опрокинувшись на спинку стула, журналист полностью расслабил тело, ощущая, как по коже пробегаются мурашки от позабытых ощущений нахлынувшего спокойствия. Медленно закрыв глаза, Егор даже не заметил, как его ладонь непроизвольно потянулась к руке писателя.       — «Вспомни меня, пожалуйста, Джон...»       После произнесённой сонной мысли его ладонь ласково коснулась тёплой руки близкого друга, словно исследуя собой её каждый сантиметр: каждую частичку мягкой теплоты, которой так не хватало минувший год бесконечных поисков. Заключив её в крепкие объятия, он сжимал её так, словно вновь боялся лишиться нежного прикосновения.       — Пожалуйста... – в полудрёме шёпотом произнёс Егор, склоняя голову вбок.       Он медленно погружался в сон, который впервые после долгого мучительного времени казался безгранично сладким: таким, каким был позабыт; таким, каким давно не являлся в уставшее сознание журналиста. Он словно осторожно окунал его в омут бесконечной мягкости.       Спустя несколько минут, полностью отдавшись объятиям сна, он по-прежнему держал в своей ладони руку писателя, словно находя в мягком соприкосновении душевное утешение. Лишь сердце, трепещущее в груди журналиста, будто плескалось в смешанных чувствах – безмятежности, мягкости, искренности и... влюблённости.       ...Он бесконечно любит его, до дрожи в груди дорожит каждым мигом, проведённым рядом с дорогим ему человеком. Он мысленно надеется, что тот вспомнит. Он отчаянно верит, что Джон обязательно вновь произнесёт его имя...

***

      — «...Прошу, пожалуйста, не покидай меня больше никогда. Знал бы ты, как мне было тяжело без тебя, знал бы ты как я переживал, что больше никогда не увижу тебя, — голос с каждым разом медленно утихал. — Я больше не вынесу такой долгой разлуки, слышишь? Не вынесу... — судорожный вздох. — Я люблю тебя, Джон... Я всегда любил тебя...»       Пронзительные слова, произнесённые во сне громким эхом, внезапно растворились во тьме ночной пелены, по-прежнему кидающей взгляд лунного свечения в окно одиночной палаты. Казалось, всё это время именно оно наблюдало за сложившейся трогательной картиной: лишь лунный свет являлся истинным свидетелем того, кто заставил пронзительный сон внезапно покинуть сознание журналиста.       Слегка сменив положение тела, Егор медленно приподнял веки и не спеша пробежался сонным взглядом по тёмному помещению, ощущая ноющую боль в области шеи. Однако он в тот же миг позабыл о ней, как только в ушах ласковой мелодией пронёсся голос, который он желал услышать всем сердцем.       — Линч... — хриплый зов тихим звучанием пробежался по тёмной палате.       Изумрудные глаза в тот же миг широко распахнулись, как только в голову ударило осознание, что всё это не кошмарный сон горького сознания, а трепетная реальность: та действительность, которую он так долго ждал, храня в сердце сияющую надежду.       Как только обеспокоенный взгляд устремился в сторону писателя, Егор в ту же секунду почувствовал, как его размеренное дыхание вмиг перехватилось, а трепетное сердце затерялось в бесконечном омуте смешанных чувств.       — Джон... — на его лице засияла мягкая улыбка необъятной радости. — Ты... Ты как... Как... — он не мог собраться с мыслями, постоянно теряясь в собственном сознании. — Как ты себя чувствуешь?       Егор взволнованно перевёл дыхание и вновь пробежался обеспокоенным взглядом по образу любимого человека: Джон продолжал неподвижно лежать в кровати; на его лице читалось спокойствие, смешанное с лёгким непониманием, пока в голубых глазах сияла мягкость. Он вспомнил его имя: он помнил человека, в которого бесконечно влюблён.       — Я в порядке, — его голос по-прежнему временами хрип. — Немного болит плечо и кружится голова, но... Как я здесь оказался? Я ничего... совершенно ничего не помню.       Джон медленно прикрыл глаза, пытаясь что-то вспомнить, однако в ответ на собственные попытки испытывал лишь изнуряющую боль в области висков и бездонную пустоту, которая сковывала его в свои тёмные сети.       — Джон, перестань... — в сдавленном голосе журналиста послышалась горечь, как только в его глазах отразилась боль любимого человека. — Не испытывай себя, пожалуйста. Сейчас тебе нужно отдыхать и восстанавливаться после всего произошедшего. А воспоминания... — он тяжело вздохнул, вспоминая обнадеживающие слова врача. — Возможно, постепенно ты сможешь вспомнить всё один за другим, но только не делай себе больно. Пожалуйста...       Произнеся томные слова, Егор внезапно почувствовал, как к душе подкрался комок скопившихся эмоций. Он совершенно не понимал, почему боль в глазах писателя вызвала у него прозрачную пелену перед глазами, которую он в тот же миг постарался скрыть: он пытался не дать себе вновь поддаться эмоциям, однако сам отчаянно понимал, что как и в прошлый раз просто не сможет сдержаться. Год бесконечных страданий сильно изменил его, сделав его слишком сентиментальным.       — Я помню лишь твоё имя, — Джон тягостно перевёл дыхание. — Лишь чувствую, что мы, должно быть, хорошо знаем друг друга. Но я ничего не знаю о тебе.       Он медленно перевёл взгляд в сторону журналиста. И лишь сейчас он заметил, что вместо радостного сияния в изумрудных глазах бликами отражалась пелена жгучих слёз, которые в тот же миг породили в душе писателя неистовое беспокойство. Он позабыл момент, как несколькими днями ранее успокаивал его в своих объятиях посреди пустынного поля, однако чувствовал себя не на своём месте, видя красные глаза Егора.       — Л-линч, ну ты чего? — Джон слегка засуетился, словно пытаясь встать. — Всё хорошо, я в порядке. Не... не нужно. Не плачь.       Писатель чувствовал, как собственное сердце внезапно покрылось пеленой незримой печали: он не хотел видеть призму слёз в потемневших глазах журналиста.       — Джон... — Егор старался держать себя в руках и не позволить скопившимся слезам хлынуть наружу.       — Линч, успокойся, — в голосе слышалось утешение. — Я в порядке, слышишь меня?       Стараясь поселить безмятежность в душе журналиста, Джон ласково взял его за руку, накрыв её своей ладонью, согревая нежной теплотой. Он старался всеми силами успокоить его и, кажется, уже знал, что именно сможет поселить покой в сердце любимого человека.       — Подойди ко мне ближе, — слышным шёпотом произнёс Джон, отразив на лице мягкую улыбку. — Обними меня и тебе станет легче.       Слова, окутанные душевной нежностью, поселили в душе Егора незримое спокойствие, однако скомканные эмоции всё также стремились выплеснуться наружу. И лишь в последний миг подступившие к глазам слёзы всё же медленно скатились по разгорячённым щекам: это были слёзы радости и былого беспокойства, которое он ощутил за несколько часов трепетного ожидания.       Издав слышный глубокий вздох, Линч спешно приблизился к писателю и аккуратно заключил его в мягкие объятия. Он хотел бы в тот же миг крепко прижать его к своему сердцу, однако он боялся сделать ему больно: он понимал, что Джон ещё слаб и крепкие прикосновения могут доставить ему неприятные ощущения. Он наслаждался мигом тёплых объятий, которые смогли поселить в душе долгожданное спокойствие.       Почувствовав на себе мягкие прикосновения, Джон расслабленно прикрыл глаза, ласковыми движениями рук обвив спину Егора и слегка прижав его к себе. Он чувствовал тепло: такое искреннее и до бесконечности мягкое, дарующее учащённому сердцебиению необъятное наслаждение.       Находясь в нежных объятиях, они чувствовали согревающее тёплое дыхание друг друга, ощущали, как в унисон бьются их трепетные сердца: они словно старались соприкоснуться, будто пытались почувствовать каждый трепетный удар друг друга, который был так важен в этот момент глубокой ночи. Они молчали, сливаясь друг с другом в мягких объятиях.

«Лишь спустя год они наконец смогли побыть вместе вдали от притаившейся опасности: они наслаждались ласковым спокойствием, которое смогло разжечь в душе огонёк мягкой влюблённости»