Золотые рыбки

Как понять, что по глупости заплутал в романтических дебрях? Надеешься, что в них тебя отыщет и за руку отведёт домой кто-то другой, сам не дойдёшь. На себя полагаться перестаёшь. Думаешь только об одном, и не о том, как бы выбраться. О человеке. Вернуться не поздно, Кенме просто нужно идти той дорогой, которой сюда пришёл. То есть, в обратную от Куроо сторону. Не к нему. Мысли — канат, стоит только перетянуть их к чему-нибудь более важному, чем чувства. Да и какие там чувства. Так, поцеловались один раз, а до этого просто друг друга изводили. Это всё ещё не более чем интерес. Только за гранью. За пределами логики. За чертой адекватности. Кенма вне себя. И никак не утешиться: зудит аж от желания узнать, как прошла встреча Бокуто и Куроо. Не терпится и самому увидеться с каждым из них. Больное стремление. Впустую потраченное время — ждать, когда Куроо появится в универе; надеяться, что застанет Бокуто на рабочем месте. Как ни крути, в проигрыше сам. Несколько дней затишья — перед следующем уровнем. Только Кенма всё это ебал. Не нравится переживать, что новую одежду для выступления Бокуто передаёт через Сакусу: лично видеться не хочет, как и выполнять свои обязанности босса — скидывает всё на зама. Парень его, к слову, недолюбливает. Знает, что Сакуса тоже здесь когда-то танцевал. Как продвинулся по карьерной лестнице — нет, можно только гадать. И дело вряд ли в постели: Бокуто для него слишком грязный. За это Кенма его и не любит. Считает Сакусу гермофобом, который не то что одну на двоих не покурит — за руку не поздоровается. Чистоплотным стал, как только прекратил пилон облизывать. И дохуя высокомерным. Закуривает в гримёрной, отравляя пространство дымом. Разваливается на диване, не отрывая от Кенмы глаз, и внимательно следит за тем, как он наносит макияж перед выступлением. Порядком вымораживает. Запах сигарет неприятно вбивается в нос. Парень морщится, прикидывая, сколько ещё сможет продержаться, чтобы не нагрубить. Однако вскоре понимает, что терпеть — по части какого-нибудь неудачника, готового вылизывать начальству жопу за место. Кенме же — обсасывают яйца, чтобы остался. — Ты не мог бы не курить? — спрашивает с нескрываемой неприязнью. — Не переношу запах дыма. — Я зам Бокуто, — произносит Сакуса с пафосом, — я могу выебать тебя на этом столе, если мне захочется. Кенма усмехается. Ебать его на этом столе — привилегия босса, который вышвырнул бы Сакусу нахер, будь сейчас здесь. И можно запросто ткнуть в него пальцем в следующую с Бокуто встречу и сказать: «Он как-то не так на меня посмотрел», продемонстрировать, сколько парень для мужчины значит, но жаль снова тратить время. — Ой, не. Не стану с тобой ни за что, — язвит Кенма, — брезгую. После бармена. А ещё диван, на котором ты сидишь, испачкан спермой. Сакуса стискивает зубы. Кенма улавливает эту секундную уязвлённость на его лице. Ехидно ухмыляется, ставя очередного зарывшегося ублюдка на место. — За языком следи, — огрызается мужчина, вставая. — А то что? Этикету меня учить будешь? По спине, однако, пробегает холод. Кожа горит, словно к ней приложили внушительный кусок льда, грязный и острый. Сакуса становится сзади, в непозволительной для испытываемого им отвращения близости. Затягивается глубже привычного и выдыхает дым Кенме на шею. — О, уверен, однажды тебя научат. В том мире, в котором ты живёшь, дерзость редко поощряется. — О, поверь, поощряется, ещё как. Становится неуютно. И не то чтобы страшно, конечно, нет. Что Сакуса может сделать. Однако когда он одной рукой обхватывает кенмины щёки, задирая его голову к верху, перестаёт быть забавно. — Посмотри на себя, — всё также оставаясь сзади, говорит он его отражению, — ты — мясо. Обтираешь железки за доллары или иены, развлекаешь богачей, которые тебя за человека не считают. Ты расходный материал, который Бокуто спускает ради своей выгоды. Называешь это поощрением за дерзость? Да иди ты нахуй со своей дерзостью. Прикольно, что некто, ушедший не так далеко, пытается казаться лучше. Да, Кенма в дерьме, пал низко, но старается подняться. Сакуса — опускается, хоть и добрался до вершины пищевой цепочки, соизмеримой со спецификой этого места. Теперь с Мией Ацуму спит, будучи замом. Являясь одной из рыбок, нередко продолжал зарабатывать деньги в каком-нибудь роскошном отеле с членом во рту. Кенма решает ему об этом не напоминать. — Спасибо, конечно, что открыл мне глаза, — убирает его руку от своего лица. Больно. — Но не мог ты отъебаться? Мне на сцену скоро выходить. Развлекать богачей для Бокуто. Мужчина в ответ лишь злобно хмыкает. Не снисходит до Кенмы больше ни словом, оставляя после себя лишь этот мерзкий запах дыма: не удосуживается затушить сигарету в пепельнице. Парень делает это за него, замазывая розовые следы от его пальцев на своих щеках.

***

Это уже слишком — считать, сколько дней Куроо не чтил своим присутствием студентов. Преподаватели говорят, у него много работы, но Кенма им не особо верит. Вернее, не верит в такое глупое оправдание со стороны чересчур важного для университета человека. К слову, сегодня можно отпраздновать юбилей — десять дней с последней встречи с Куроо. Столько же Кенма не слышился с Бокуто. Второй сменой с замом в лице Сакусы парень решил пренебречь: лишил себя нескольких сотен долларов, только чтобы столько же не досталось ему. Пусть тоже идёт нахуй. Только со своей дерзостью. Бокуто следует быть внимательнее. Стоило и побеспокоиться, почему Кенма не вышел на смену. Мог хотя бы позвонить или оставить сообщение, как поступает в последнее время, предпочитая скучную переписку живому общению. Избегает его. Или Кенму. Узнать, как у него дела, не позволяет гордость. И обида держит за то, как он поступил с Акааши. С ними обоими. Кенма начинает по-другому осознавать слова Сакусы. Чувствует себя мясом особенно остро, где-то в груди ноет, болит. Рецидив. Однако хорошо забытое ощущение обрушивающейся волны потрясения скручивает мышцы живота снова, когда Кенма, выходя из аудитории, видит в коридоре Куроо. На его лице — обворожительная, как и всегда, улыбка. Занят разговором с сенсеем: обсуждают наверняка что-то важное. Но стоит Кенме приблизиться и встретиться с ним взглядом — улыбка сползает с его уставшего лица. Легко предположить, что Куроо этой ночью не видел снов. Быть может, вовсе в кровать не ложился. И от этого на душе тяжелее. Смятение бушует внутри. Кенма рад и разочарован. Тело теряет контакт с мозгом, и ногами перебирать крайне сложно, когда он проходит мимо них. Куроо провожает его этим нечитаемым взглядом. Хочется обернуться, чтобы увидеть его рядом. Но нет никаких гарантий, что он идёт за ним. Просто смотрит. Пальцы поражает дрожь. Кенма не понимает, что с ним происходит. Оказывается, к этой встрече не был готов. И никак не собраться. Не подавить это волнение и не унять разрушающую волну внутри. Чёрт, да даже лицо гореть начинает. Щёки наверняка покраснели. Он спускается на этаж ниже. Неуверенными шагами доходит до туалета и, убеждаясь, что никого нет, руками опирается на раковину. Включает холодную воду, пытаясь отдышаться. Так и не решаясь поднять глаз на своё отражение, набирает полные ладони и опускает в них лицо. Становится лучше. Проводит здесь всю перемену, стараясь перебрать каждую эмоцию, словно они — стопка бумаг, лежащих на столе: требуется отсортировать нужные. Но никак не прочитать, что на них написано — всё плывёт. А перед глазами одно: «Чувства». И вся эта волна внутри — рой бабочек. — Вот блять… — разлетается по пустому помещению эхом. Солнце село. В романтических дебрях теперь совсем темно. На следующую пару приходит несобранным. В мыслях бардак, тонна пыли и осколков: разбилось что-то важное. Стержень, который из стального превратился в хрустальный. И сердце всё ещё колотится бешено, будто раз за разом пробегал стометровку в надежде улучшить результат. Кенму аж кроет. Последние десять дней слишком много думал о Куроо: о том, как он его касался, и его губах; почему так долго не появляется в универе и не обозначается звонком, не зовёт встретиться. Неужели Куроо остановился? К чёрту всё это. Успокаивает себя. Но трясти начинает снова, когда сенсей говорит: — Козуме-сан, Куроо-сама ждёт вас на кафедре. Отпрашивает с пары максимум на двадцать минут. Таковы правила дисциплины. Кенма, находя в себе достоинство и силы, ухмыляется: не сыграла ставка. Куроо выбирает его первым, чтобы быстрее со всем разобраться. Проверить, что парень успел сделать, и дать следующее задание. Пусть так. Правильно, лучше сейчас всё закончить, пока ещё дальше не зашло. Кенма не хочет влюбляться, интерес должен перерасти в безразличие. Из игры, которую он затеял, необходимо выйти. Никакого сохранения — пусть отправляется в корзину без возможности восстановления. Куроо напряжён так же. У самого внутри всё оборвалось, когда увидел Кенму. Жалеть, что поддался ему, начал ещё больше: выяснение отношений с Бокуто не ограничились парой ударов. Назойливые охранники, однако, не дали мужчинам превратить лица друг друга в месиво. Десяти дней хватило, чтобы сошёл отёк и тональник скрыл следы насилия. Ударная доза алкоголя — по печени. Куроо очень много пил. Джин вместо завтрака, на обед — виски, во время ужина — в ауте. Веская причина — ссора с Бокуто, с лучшим человеком в жизни. Разговор ни к чему не привёл: оба до сих пор на взводе. Принципиальные дохуя оба. Гордые. Пускают ситуацию на самотёк, типа, сама разрешится. Бокуто же обозначил не лезть к Кенме. Куроо больше не намерен пытаться. Внутри, однако, что-то ломается, когда оказываются с ним в одном пространстве. Мужчине аж душно становится, некомфортно. Хочется, чтобы Кенма смотрел на него другими глазами, — не с презрением и холодностью. Во взгляде померкли искры. — Здравствуйте, — бросает парень покорно. Слишком правильно, субординированно. Куроо представлял себе это по-другому. — Здравствуйте, Козуме-сан, — здоровается в ответ, утыкаясь в монитор ноутбука. Кенму дико злит, что вместо улыбки — безразличие. И что этот блядский парфюм, который останется на волосах и одежде, пахнет по-прежнему приятно, ударяет в голову безумнее всякого алкоголя. Сосредоточиться на работе не получается. — Вы разобрались с алгоритмом? — спрашивает мужчина, не поднимая на парня глаз. — Да, — отвечает, оставаясь стоять у двери. Ближе не подходит. Перебирает складки худи, держа руки в карманах. — Думаю переходить к дизайну. — Хорошо… — говорит совсем не то, что хочет, — у вас есть ко мне какие-нибудь вопросы? «Да, есть, какого хуя?» — пестрит на языке, но Кенма подавляет в себе желание снова начинать эти игрища. Потому произносит: — Нет. А у вас? У Куроо вопросов — уйма. От «Как проходили твои дни?» до «Что ты ел на завтрак?». «Ненавидишь меня?» — тоже один из них, однако мужчина решает, что поводов задавать подобное недостаточно. Напрягает расстояние. Огромная пропасть между ними. Дело не в шести шагах, отделяющих их. Куроо сложно быть от Кенмы настолько далеко, когда хочется близко-близко. Но нельзя. — Раз у вас нет ко мне вопросов, то можете идти. И это так просто — открыть дверь и оказаться за пределами душащего безрассудства; стать свободным от удручающих мыслей; заметить невзрачную тропинку и вернуться в серую реальность. Вернуться в себя, в свою бескрайнюю бездну, лишённую всякой надежды на счастье… Но Кенма усложняет. — Вы действительно хотите, чтобы я ушёл? Вся душа наизнанку. Грёбаное испытание, которое, как ни старайся, нельзя пройти. Сколько ещё попыток нужно сделать, чтобы одолеть себя? Куроо совершает последнюю. — Прости, Кенма. Сближаться с тобой было ошибкой. Шумная ухмылка — как гора с плеч. Больше можно не сдерживаться. — Нет, Куро. Ошибка — то, что ты принял такое решение. Этот взгляд. Наконец-то Куроо на него смотрит. Не старается избегать зрительного контакта. Даже с места встаёт. — Я не могу так поступать с Бокуто. — А он может. — Брось. — Он трахается с моим другом. Что бросить? Что? Куроо от услышанного округляет глаза. Не успевает обдумать. Произносит первое, что появляется в мыслях, и делает это весьма грубо: — Так поэтому я тебе интересен? Чтобы сделать ему так же больно, как он тебе? Кенма чувствует, как бесы в клочья душу рвут. И гнев до костей пробирает то ли из-за того, что, возможно, парой недель назад действительно бы не стал отрицать этого, то ли от того, что Куроо сейчас смотрит на него, как на мясо. Прямо, как Сакуса. — Я не знаю, чего хочу от тебя, Куро. Я постоянно думаю о тебе. Ночью, блять, когда не могу уснуть. Утром, когда еле отдираю себя от кровати. На парах, на работе… Я не могу забыть, что ты делал со мной тогда в клубе, как целовал меня, как прижимался, чтобы быть ближе… И сейчас ты называешь это ошибкой?.. Ты знал про Бокуто. Знал! Нахуя тогда всё это было? Слов не находится. Куроо, кажется, вовсе забывает, как говорить. На пару мгновений делается немым, хотя внутри всё кричит от несправедливости и боли. И он не может осознать масштаб очередной ошибки, которую намеревается осуществить, да и некогда: нет на это времени. Куроо подходит к Кенме, про себя отсчитывая шаги. Их в правду шесть, но больше не кажутся пропастью. Умещает руки у него на предплечьях, пытаясь притянуть к себе и обнять. — Нет, не трогай меня, — препятствует парень, сомневаясь во всём, что сказал, — только тебя, блять, в моей жизни не хватает. — А вдруг, только меня и не хватает? — наконец-то улыбается — тепло, нежно. И Кенме от его ладоней, ласково поглаживающих спину, становится так спокойно, что он больше не сопротивляется. Утыкается носом ему в шею, вдыхая его запах. — Когда я уйду обратно на пару, забудь, что я сказал.