Золотые рыбки

К вечеру самочувствие ухудшается. Недомогание проявляется болью в горле и неспокойствием на душе: совесть грызёт, как стая голодных волков друг друга. Ради жизни пойдёшь на всё. Однако Кенма уверен, что причин врать Акааши у него не было. От лжи его жизнь не зависела, и тело ломит только потому, что согрешил. За всё приходится платить. Предпочитает расценивать это именно так, не перебирает в голове причины, по которым организм даёт слабину, не справляясь с каким-то там вирусом. Виной всему стресс. Виной всему — Кенма. Одно на другое наслаивается. После пар с Куроо даже не попрощался, предпочёл этого не делать после всего, что ему сказал. Сейчас — провожает день с Акааши, будто бы никогда ему не врал, не нарушал обещаний. И чем больше времени с ним проводит, тем хуже становится. Голова раскалывается в попытке переварить этот день. Организм не справляется. Вот-вот содержимое черепной коробки попросится наружу раскаянием. Но пока на то есть силы, лучше продолжить притворяться, что всё в норме вещей. — И что, ты правда не сказал ему больше ни слова? — изумляется Акааши, когда Кенма заканчивает говорить о Куроо. Делится с парнем всем, что успел запечатлеть этот день в сознании. Как отпечаток, только, жаль, не идентифицировать, что делать дальше. — Я и так сказал ему слишком многое, — проглатывает саднящий разочарованием ком в горле. — Выглядит так, будто ты его избегаешь, — в принципе, оказывается прав. — Не избегаю, — пытается оправдаться Кенма, — просто… стараюсь быть осторожным. — Ой, да брось, — простодушно отвечает Акааши, — Куроо с Бокуто — твои две золотые рыбки. Не понимаю, почему ты до сих пор не решил свои проблемы с их помощью. Кенма оскорбляется. Меркантильность ему несвойственна. Чужда и помощь от кого-то, кто пытается откупиться от жизненных испытаний деньгами. Лёгкие пути судьбой не поощряются. Кенма не может так обесценить вложения родителей в его светлое будущее. Зато обесценивает себя, воспринимая эту помощь как должное. Быть должным жизни гораздо легче, чем не суметь дать человеку то, на что он этой помощью рассчитывает. И Акааши это знает. Странно слышать подобное от него. — Ну, во-первых, — рассуждает Кенма, — с Куро мы друг другу никто. А во-вторых, Бокуто — не тот, на кого можно рассчитывать. Упоминание босса сказывается тоской. Кенма имеет в виду далеко не материальное. И Акааши пытается исцарапать вкус вины на собственных губах зубами. Воспринимает на свой счёт. Возможно, делает правильно. Возможно, совершает ошибку. Однако пытается Кенму приободрить. На что рассчитывает — непонятно, но лучшего момента для этого подобрать не может: — Я думаю, если бы ты открылся Бокуто, всё могло бы быть иначе, — вполголоса произносит он. На друга не смотрит: боится не справиться с тяжестью зрительного контакта. — Могло бы, — не отрицает этого Кенма, — но мне не нужно его сочувствие. Только не его. Акааши каждой фиброй души ощущает, с какой то ли ненавистью, то ли обидой парень это говорит. Снова ставит себя во главе испорченных отношений, подливая масла в огонь. Неосознанно. Хочет как лучше. — Он звонил мне вчера. Внутри аж всё сводит. Скребётся изнутри. Выедает зудом, но душу, увы, не раздерёшь до крови когтями, как кожу. Кенма пытается сохранять дружелюбный вид. Даже интерес показывает, спрашивая, о чём они говорили, и испытывает ещё больший диссонанс, когда Акааши отвечает: «Он просил меня ему почитать». Действительно обида прожигает лёгкие. Кенма всё это время ждал от Бокуто звонка или хотя бы обычного сообщения. Надеялся, что они избавят друг друга от давящего чувства сожаления за то, что оба оступились. Предполагал, что обсудят произошедшее за чашечкой кофе или парой стаканов виски. Прокручивал в голове их диалог, прикидывая, как поставит в этих нездоровых отношениях точку; выскажет всё наболевшее и похоронит все оставшиеся чувства на сплетённом паутинами кладбище, которое посещать будет только в памятные даты: день, месяц, год, последние минуты собственной жизни. Хотел услышать Бокуто. Куроо прав — хотел знать, что ему плохо. Но это черти сейчас ломают кости. Внутренние демоны ликуют, потому что Кенме хуёво. Физически даже больше, чем морально. — Только не говори, что ты и правда ему читал, — произносит он с усмешкой, затылком прижимаясь к подушке: надеется так избавиться от головной боли. — Я не смог отказать ему в этой просьбе, — честно отвечает Акааши, не нарушает главного правила их дружбы — друг другу не врать. — И что? — продолжает Кенма. — Это было что-то конкретное или… на твой вкус? — Конкретное. Бокуто просил меня прочитать несколько отрывков из «Джен Эйр». — М-м… дай угадаю. Ты абсолютно точно читал ему диалог Джен и Рочестера, когда она собралась от него уходить? Где он разнылся, прося её думать о его страданиях, а не о своих? — Кен… — Что? — Человек начинает что-то особенно ценить, когда всё потеряет. И за большими потерями стоит всегда большое приобретение. Кенма закатывает глаза. Почти уверен, что Куроо сказал бы то же самое, а оттого начинает злиться ещё больше. На себя. За мысли о нём, коими снова кишит сознание. Думает о нём, жмурясь со всей силы: пытается превратить его образ перед собой во множество блёклых искр. Не помогает. Кенма хочет к нему, но быстро понимает, что прятаться от наплыва угнетающих эмоций в его объятиях, — не то, что может себе позволить. — Ну и? Ты, типа, этим себя утешаешь? — спрашивает Кенма. — Думаешь, что Бокуто начнёт тебя ценить? — Почему ты так говоришь? — расстраивается из-за его слов Акааши. — Потому что ты не нужен Бокуто. И я не нужен. И он нихуя не будет ценить, даже когда всё потеряет. Ему поебать, понимаешь? — Нет, Кенма, не понимаю. Тебя не понимаю. Бокуто плохо из-за тебя. Как ты можешь быть таким эгоистом? — Ты издеваешься? Гнев гнёт пальцы. Кенма вдыхает этот полный напряжения воздух как можно глубже. Жалеет, что затягивается не сигаретным дымом. Сразу всей пачкой бы организм отравил, да только голова тогда точно расколется. — Нет, — отвечает Акааши, развивая демагогию дальше. Содержимое черепной коробки устремляется наружу правдой. Кенма не может больше это скрывать. — А по-моему, да. Как я ещё должен к нему относиться, когда, поебав тебя, он со мной поехал трахаться? Акааши округляет глаза. Сводит опечалено брови, бегая взглядом. Не знает, что сказать. — Ты… ты с ним трахался? — всё ещё не осознавая, произносит он. — Да, Кейджи, я с ним трахался. — Ты мне соврал?.. — Получается, так. — И зачем ты признался? — А что мне, дальше нужно было пиздеть? — Да, Кенма, тебе нужно было дальше жить с этим и ничего мне не говорить. Пиздец… я пиздец как разочарован. Блядство. Сердце бьётся с такой силой, что его ошмётки вот-вот застрянут в рёбрах. От того, что сказал правду, легче не становится. Ещё хуже делается. Спину ломит с новой силой: позвонки будто просятся наружу. В жар не бросает: наоборот, от холода трясёт. Кенма решается на единственное, что может исправить ситуацию: — Мне уехать? — предлагает только для того, чтобы не делать этого молча. — Да, пожалуйста, уйди, — отвечает Акааши холодно. — Ближайшие пару дней нам лучше не общаться.

***

Раннее утро бьёт по слезящимся глазам солнечными лучами, проникающими в комнату из-за плохо задёрнутых штор. Каждый вдох разрывает грудную клетку: дышать тяжело — так сильно ломит тело. Пару часов назад градусник показывал тридцать девять. Сейчас — по ощущениям, все сто. Иначе не объяснить, почему кипят все внутренности. Последняя таблетка жаропонижающего не спасает. Один плюс — не получается воспроизвести последний разговор с Акааши. Кенма не помнит, что ему сказал. Приблизительно только, не дословно. Громкие мысли заглушает стук собственных зубов: от холода трясёт всего. Чувствует себя беспомощным, ведь даже за обезболом не может встать. Да и не уверен, есть ли он в аптечке. Не помнит и этого — что в ней, кроме таблеток от головы и психотропных. Планирует продержаться ещё хотя бы два часа. В десять закажет доставку на дом из аптеки. Однако сомневается, что доживёт. Конечно, никуда не денется, но мысли подобного рода закрадываются. Не придумывает ничего лучше, чем написать на номер, с которого ему первый и последний раз звонил Куроо. Пытается себя убедить, что хочет, чтобы он просто помог с лекарствами. Исключительно этого. Игнорирует желание увидеть его, потому что не хочет привязываться к нему мыслями об угнетённом моральном состоянии. Кенма — не жертва. Куроо — не спасатель. Жалости к себе не потерпит. Оправдывается обстоятельствами. Действительно плохо. Плохо настолько, что готов ухватиться за любую возможность, чтобы стало легче на час раньше. Если Куроо приедет, конечно же. Если увидит его сообщение: «Привези мне, пожалуйста, лекарств». Мурашки выедают спину. Кенме хочется выколоть себе глаза: свет экрана режет их нещадно. Вздрагивает, когда телефон начинает вибрировать в руке. Куроо ему с этого номера перезванивает. — Какие лекарства? — спрашивает он, когда Кенма поднимает трубку. — От температуры, любые, — осипшим голосом отвечает Кенма: горло подводит ещё больше, чем вчера. — Сбрось в сообщении адрес, — суетливо произносит Куроо, — скоро буду у тебя. «Район Минато, квартал Осака, 17-22» — доставлено. Правильно ли просить Куроо об этом — Кенма не знает. Да и некого больше, в общем-то. Акааши — друга ненавидит. Бокуто — предаётся тоске, ведёт себя, как ребёнок. Занимается внеклассным чтением, предпочитая жалеть своё задетое самолюбие. И страдает он из-за себя. Кенма тут причём вряд ли. Задвинуть бы и шторы до конца: свет мешает не ощущать течение времени. В себе не потеряться, не раствориться в темноте, не сойти с ума от холода и скованности в теле. Новый день наступил. Придётся держаться до следующего. Кажется, удаётся даже задремать, когда в дверь звонят. Знал бы, что так получится, не закрывался бы на ключ. Вставать бы тогда не пришлось. Но призрачная надежда на лучшее позволяет подняться. Кенма, кутаясь в одеяло, плетётся в прихожую. Встречает Куроо удивлением. Становится не по себе при виде пары бумажных пакетов, забитых продуктами, и огромной корзины фруктов, заполненной яблоками, апельсинами, бананами и виноградом. Кенма всего лишь попросил привезти лекарств. Не обратился за помощью накрыть стол на день рождения. — И что мне со всем этим делать? — изумляется Кенма, несобранно смотря на Куроо. — Выздоравливать, — со слабой улыбкой на лице отвечает Куроо. Ставя продукты на пол, костяшками пальцев касается щеки Кенмы. Тыльной стороной ладони прижимается к его лбу, взволнованно вздыхая. Видит, что парню крайне тяжело удерживать себя на ногах. — Какая температура? — Не знаю. Ночью была тридцать девять. — Что болит? — Всё. Скажите, я умру, доктор? Не оценивает чужие попытки в заботу Кенма. Вернее, оценивает, но по-своему. К такому не привык, скрыть смущение получается только за глупой усмешкой. — Нет. У меня на тебя планы в следующие выходные. Вот так вот просто произносит. Какие у Куроо могут быть планы на Кенму? Неужели он и правда придерживается того, что это имеет смысл — узнавать друг друга поближе? — Интересно… — Моему другу четвёртого мая тридцатка. Хотел пригласить тебя пойти отмечать со мной. — Я эскорт-услуги не предоставляю, если ты забыл. — А я не прошу тебя быть моим сопровождающим. Просто надеялся, что ты захочешь провести со мной время. От «Сближаться с тобой было ошибкой» до «Хочу провести с тобой время» — одно хер пойми что. Укачивает на таких качелях, голова кругом идёт. Но значительно теплее, чем пятью минутами ранее. Не так от холода трясёт. Конкретного ответа, однако, не даёт. Трудно всё это осмыслить. — Спроси меня об этом потом. Сейчас мне хочется закинуться таблетками и поспать. Куроо берёт на себя за это ответственность. Спрашивает, ел ли Кенма что-то, и убеждает парня лечь, когда слышит отрицательный ответ: остальное для него сам сделает. Сталкивается с сопротивлением. — Мне больно лежать, — проговаривает Кенма, не совсем понимая, чего этим хочет добиться. Вероятно, не может допустить, чтобы Куроо вместо работы занимался им. — Сейчас тебе будет полегче, — обещает мужчина, — пойдём. Только… где можно помыть руки? — В главном офисе «Golden Koi». — Не притворяйся, что не хочешь, чтобы я был здесь, с тобой. — А ты не притворяйся, что твоих слов про наше «сближение» не было. Я попросил тебя привезти лекарств, а не себя. Куроо не собирается оправдываться. Не планирует что-то доказывать Кенме. Просто отвечает: «Конечно, я могу помыть руки в ванной», — и остаётся. Ведёт себя разумно, по-взрослому. Не позволяет чужим словам задеть себя. Было бы классно, если бы Бокуто тоже этому научился. Кенма возвращается в кровать. Противится мысли, что позволил Куроо остаться в его квартире. Уязвлённым показываться ему не хочет. Слабость — самое сокровенное, последнее, что даст увидеть другим людям. С Куроо, выходит, всё обстоит не так. Оттого на душе в груди по-новому тяжелеет. Противится и тому, что рад, что приятно на самом деле видеть такого Куроо в своей квартире — заботливого и нежного. Без колкостей, однако, его не оставляет, когда мужчина просит Кенму лечь на живот. Волнительно становится, что он намеревается сделать этими самыми руками, но озноб снова прошибает всё тело вместе со скинутым одеялом — похабным мыслям в голове более места не хватает. Тёплыми ладонями Куроо забирается под объёмную футболку. Просит немного потерпеть, начиная разминать спину. Кенма шипит от дискомфорта, требует надавливать не с такой силой. Однако Куроо утверждает, что касается его еле-еле. Верится с трудом. До тех пор, пока действительно не становится легче. По крайней мере, тело ломит уже не так. Кенма даже может расслабиться, находя эту боль терпимой. Вскоре она будто бы исчезает вовсе. — Получше? — спрашивает мужчина, пальцами проходясь по лопаткам. — Да, спасибо… — благодарно произносит Кенма, — только холодно очень. — Тебе надо что-нибудь поесть, хотя бы немного, чтобы выпить таблетки. Нам обоим будет проще, если ты не будешь противиться. — Хорошо. Кенма, в общем-то, тоже ведёт себя по-взрослому. Уважает старания Куроо, но с ложечки кормить себя не даёт: с йогуртом справляется сам. Градусник показывает за тридцать девять. Кенма невольно усмехается, когда мужчина, обеспокоенный, не сразу справляется с блистером, чтобы вызволить из упаковки таблетку. Кажется таким неловким, настоящим, без излишнего пафоса и самоуверенности. Таить греха более не имеет смысла. Кенма этого и добивался, когда просил его привезти лекарств, — чтобы он был здесь, с ним. Немного перефразировал сообщение, которое всю ночь не позволял себе отправить: «Приедь, пожалуйста. Мне очень плохо», заменив его чем-то, что мужчина понял именно так, как Кенма хотел. И Куроо сказал не противиться. Кенма больше не собирается этого делать, произнося: — Согрей меня.

***

Просыпается к вечеру, когда небо за окном начинает темнеть. Отчего-то тревожится, что Куроо уехал, но свет на кухне и запах чего-то вкусного успокаивают: он всё ещё здесь. Волосы и футболка мокрые от пота. Пододеяльник с наволочкой — тоже. Кенма морщится, потому что неприятно. Находит человеческий род несовершенным, ведь пошедшая на спад температура сказывается подобным. Однако чувствует себя гораздо лучше. Спешит помыться и переодеться в сухое, проговаривая вполголоса: — Я проснулся. Иду в душ. — Как ты? — отвлекаясь от плиты, интересуется Куроо. — Чудесно. На фоне всего, что пережил утром, любое состояние будет казаться терпимым. Даже обострившееся чувство стыда, ударяющее в больную голову. Только его таблетками не собьёшь. Залить алкоголем и удушить в сигаретном дыме — попытаться стоит, но повышен риск ещё больше поругаться с Акааши или наговорить на эмоциях много ранящих вещей Бокуто. Кенма предполагает, что с Куроо его ждёт то же — ни ему ничего хорошего не даст, ни себе свободу от себя самого не подарит. Приговорён сдохнуть в одиночестве. Лишился почти всех и всего. «Почти» держится на тонких нитях: если с Акааши не смогут отношения наладить, всё пропадёт. Выходя из душа, снова прибивается к кровати. Только теперь вместо мокрого белья — сухое, чистое: Куроо поменял. Старый комплект закинул в стиральную машину, когда ванная освободилась. Кенме делается тошно, грустно, и хочется плакать: последний раз так о нём заботились родители. Внутри аж переворачивается всё, превращаясь в месиво из грусти, — парень скучает по ним. Смотрит на Куроо, намереваясь сказать что-то важное, но вместо этого произносит: — У тебя рубашка помялась. — Конечно, я же в ней лежал. Тоже поспал немного, кстати, — отвечает он бодро, упираясь руками в бока, — пойдёшь ужинать? Я тебе куриный бульон сварил и морс клюквенный сделал. На ночь заварю чай с малиновым вареньем. — Господи, Куро, ты тут до ночи оставаться собрался? — с крупицей надежды в голосе спрашивает Кенма. Не хотел, чтобы звучало так. — До утра. Потом поеду в аэропорт, — понимая, что парень ближайшие минуты вставать не собирается, садится на край кровати. — Улетаешь? — Да, в Италию. Деловая встреча. — М-м, удачи. Смотри, не заболей. Так сидишь ко мне близко… Куроо усмехается. Парой часов ранее — близко лежал, обнимая Кенму со спины, чтобы ему было теплее. Сейчас — забавляется, что парень о его здоровье думает. — Я никогда не болею, — отвечает мужчина, придвигаясь ближе. Жизненно необходимо погладить Кенму по щеке. Хочет забрать свои слова обратно. Извиниться, что назвал их с Кенмой неформальное общение ошибкой. Сейчас так не считает. Многое за вчера осмыслил. Своё отношение к Бокуто — в частности. И нет, ни в коем случае не перестал считать его лучшим в своей жизни человеком. Всё также любит его, уважает и ценит, как друга. Как мужчину — обесценивает, находя его поступки низкими. Тот, кто предаёт свою любовь, — ничтожество. Что до чувств — Куроо их слишком ценит. Считает умение любить самым дорогим, что есть у человека. До некоторого времени об этом не помнил, но когда рана в груди затянулась — смог из блядства вернуться назад. И то, что испытывает к Кенме, тоже отрицать не может. Правда верит, что он дарован ему судьбой. Хотя бы на этом этапе. — Можно спросить? — прерывает нежное молчание Куроо. — Только если уверен, что готов услышать правду, — отвечает Кенма, не сводя с мужчины глаз. Его касания приятны. — Ты влюблён в Бокуто? Парень одаривает его усмешкой. Ёжится в неловкости, не зная, что должен сказать. Правду завещал, однако. Только надеется, что не выйдет ему боком, правда эта. Боится доверить Куроо всё, что ножами царапает душу. — Нет, — удаётся остаться сдержанным. — Но был, мне так кажется. — Это же не Бокуто сделал тебя таким? — продолжает Куроо. — Вряд ли. — Тогда что тебя так испортило? Кенма напрягается. Стискивает зубы, чтобы не дать волю эмоциям. Отчаянно хочет доверить их Куроо. Кажется, больше в себе держать это не может. Но сохраняет рассудок здравым. Не позволяет моменту и собственному состоянию обнажить слабость. — Дерьмо случается, — коротко отвечает парень. Пальцы Куроо, зарывающиеся ему в волосы, действуют успокаивающе. — Я могу чем-то помочь? — искренне этого хочет мужчина. — Выйди за меня завтра на смену. Куроо ухмыляется, шумно выдыхая носом. Поражается тому, настолько Кенма сильный. Расстраивается, что не подпускает к себе близко. А Кенма по-новому осознаёт слова Акааши. Необязательно всё оценивать, можно просто что-то ценить. И ценит то, что Куроо таким вот образом проявляется. Кажется надёжным. Будто никогда не уйдёт, всегда будет рядом. С Бокуто такого нет. Не сказал самого главного. Однако думает, что словами этого выразить не сможет. Не в полной мере, не так убедительно. Да и очень хочется Куроо поцеловать. Приподнимаясь на локтях, притягивает его к себе за галстук. Соприкасается своими губами с его едва-едва и произносит, не отстраняясь: — Спасибо… — начинает неуверенно, — спасибо, что ты рядом. — Спасибо, что позволяешь мне быть с тобой рядом, — в свою очередь, благодарит Куроо.

***

Следующее утро встречает тоской. Кенма кутается в пиджак Куроо, который надел на себя ночью, чтобы согреться — снова беспокоила температура. Пахнет им. Утро встречает пустой квартирой и ещё тёплым пирогом на столе. Яблочным, как Кенма любит. Утро встречает сообщением, прикреплённым к денежному переводу в десять тысяч долларов: «Вышел за тебя на смену». Утро одаривает Кенму прекрасным настроением.

Сегодня, 8:34

Спасибо

Ты свой пиджак забыл

Значит, вернусь к тебе Выздоравливай, а я полетел

Буду ждать. Напиши, как приземлишься