Золотые рыбки

При всём уважении к себе и попытках противиться этому чувству, что теплится в груди, Кенма не отрывается от окна, надеясь вот-вот увидеть машину Куроо. Ждёт его. Волнуется, как тогда, в университете. Только сейчас нет повода злиться на мужчину: на этот раз звонков по вечерам и странного прояснения того, что между ними, хватило, чтобы пережить его поездку в Италию не как на иголках. Кенма действительно расслабился, найдя объяснение такому вниманию к себе. Да и к тому, что испытывает, тоже в общем-то. С уверенностью может сказать и за эмоциональную составляющую Куроо. Они друг другу пока никто. Друг перед другом ответственности никакой не несут. Друг другу ничем не обязаны. И друг с другом всего-навсего лишь только начинают знакомиться. Кенме даже кажется, что Бокуто достоин определённой благодарности за эту ночь. Отвлечься на залитое персиковыми оттенками небо кажется неплохой идеей скоротать ожидание. Май чертовски прекрасен в своих утешающих порывах тёплого ветра, гладящих лицо просьбами оставить всё позади и двигаться дальше. Каждый новый день как шаг вперёд. Кенма верит, что справится, обязательно выживет и оправдает надежды родителей. Собственной слабостью их никогда больше не подведёт. Всё обязательно наладится. Сопровождает подъезжающую к дому машину улыбкой. Дожидается пригласительного: «Выходи» — и, накинув на плечи пиджак, спускается к Куроо. Ловит на себе его взгляд, от которого неловко сразу делается. Однако смущению не поддаётся, подходя к мужчине ближе. Ждёт, когда он докурит. Надеется, что это отвратительное молчание прекратится по его инициативе. Но Куроо будто бы не находит для Кенмы слов. Такой смелый лишь по телефону. И действительно: когда воображаемое в корне отличается от того, что видишь перед собой, — в руки взять себя очень непросто. И вместо того, чтобы дать парню желаемое — начать, конечно, стоило с простого приветствия, — Куроо, зажав сигарету губами, прикасается к чужим плечам, поправляя воротник пиджака. Потом всё-таки произносит это: — Выглядишь прекрасно. И когда Кенма хотел, чтобы Куроо начал разговор первым, он не имел в виду комплименты. И свято надеялся, что мурашки предательски не побегут по коже, напоминая, как телу приятно от его касаний. — Честно? — прячет смущение за ухмылкой, забирая у Куроо сигарету. Помогает ему докурить её быстрее. — Не веришь мне? — отвечает вопросом на вопрос мужчина, засматриваясь, как дым срывается с этих прелестных губ. — Не то чтобы, — пожимает плечами Кенма, сокращая расстояние между ними на шаг. — Просто я знаю, ты можешь убедительнее. — Хочешь услышать, как я бесконечно восхищён твоей красотой, а каждый раз отвести от тебя взгляд стоит мне немалых усилий? — Я хочу, чтобы ты в принципе не переставал на меня смотреть. И помнил обо мне, когда в твой гениальнейший мозг прокрадётся мысль трахнуться с бывшим. Куроо уязвлённо хмыкает. Смотрит так, будто ожидает, что за этим что-то последует, но сам не решается взять ответственность, чтобы сменить горечь сигарет сладостью поцелуя. Они ведь встретились только-только, поддаваться моменту сейчас рано, даже если очень хочется. А хочется — чего? Потерять голову? Пообещать, что не допустит и мысли уехать с бывшим? Пожалеть, что разглядел в Кенме кого-то особенного? Помешать их сближению или наоборот сделать всё, чтобы они сблизились? Не дать позволить интересу перерасти в ошибку, если поторопятся? Или, может, хочется уехать в обратном от заданного маршрута направлении и провести вечер вместе, только вдвоём? Всего и сразу. Всего и сразу хочется. Теряется в золоте этих глаз, что, кажется, видят насквозь. И самому неловко становится, непривычно, что не может вернуть себе контроль над разумом. — Тише, — проговаривает Кенма, касаясь щеки Куроо, — слишком громко думаешь. И мужчина находит в этом жесте столько нежности, — плевать сейчас, если кажется, — что никак не может найти слов для ответа. Взяв руку Кенмы в свою, он её целует, прижимаясь губами к тыльной стороне ладони лишь на несколько секунд — именно столько позволяет парень прежде, чем дать смущению быть замеченным. От его глаз оно, конечно, не скроется. Но Кенме проще пересилить себя и отстраниться от Куроо, чем согласиться с каждым ебучим «хочется», которое сейчас одно на двоих. Нарушать планы — не самое лучшее решение. Не когда оба пользуются друг другом, чтобы избавиться от чувства собственной никчёмности. Хотя Кенма почти поверил в искренность Куроо. Роль спасателя вовремя остановила. Отвлечённые темы в машине, которые затрагивают, чтобы разбавить напряжение, перерастают в обсуждение самых незначительных вещей. Обычных, вернее. Никаких разговоров о бизнесе, учёбе и личном. Куроо делится впечатлениями об Италии, особенно восхищаясь кухней и в меньшей степени — менталитетом людей. Хвалит архитектуру, культурное наследие, рассказывая, как несколько часов разглядывал картины Боттичелли в одном из музеев. Признаётся, что эпоха Возрождения поистине прекрасна, но банальна. И банальна потому, что каждый мазок кисти на полотне кажется идеальным. Ему гораздо ближе экспрессионизм: искать скрытый смысл в чём-то, на первый взгляд, безумном, несовершенном будто бы развивает, заставляет мозги работать на полную. И это его даже забавляет — что в искусстве находится место любому творению. Кенма соглашается. Но, заранее извиняясь, что может задеть чувства Куроо, большее внимание в своём мнении об искусстве уделяет скульптурам. И предпочтение отдаёт античности, тем людям, что принесли в этот мир что-то прекрасное, подарив мировой культуре такое ценное наследие. Всё усложняется, когда Куроо спрашивает, что Кенме нравится. И этот его вопрос кажется таким неуместным, неправильным, личным. И дело не в том, что мужчина тем самым пытается что-то о нём узнать — хотя, признаться, это по своим причинам угнетает тоже, — Кенма не совсем понимает, что должен ответить. Не помнит будто бы, какие вещи находили отклик в его душе и радовали только потому, что просто были в его жизни. Словно целая вечность прошла с тех пор, и за эту вечность парень успел забыть, каково это — не испытывать отвращения ко всему, что окружает. И Куроо, блять… Кажется, никто никогда до этого у Кенмы не спрашивал, о чём он готов говорить часами, куда он так бездарно тратит время, когда остаётся один, что увлекает его настолько, чтобы пожертвовать сном, и чему бы он хотел посвятить остаток жизни. Никто никогда не спрашивал, что он действительно любил, когда частым ответом было: «Ненавижу». «Тебе ничего не нравится», — обрывали его желание поделиться. И сейчас парень верит тем словам, вслух с ними соглашаясь: — Ничего, — коротко протягивает он. — Мне ничего не нравится. Хотя, конечно же, это очевидная ложь, в которой даже себе не может признаться. И одно «нравится» всё-таки находится — в тактичном молчании, когда очень хочется настоять, сказать, типа: «Так не бывает». Кенма и сам знает, что не бывает. Ему определённо точно что-то нравилось когда-то там, в тех беззаботных деньках, когда он ничего не лишался. Когда раздражался с любой мелочи, стирающей с лица улыбку. Когда переживал из-за экзаменов или плакал над концовками фильмов о преданности животных. Когда разочаровался в любви, тяжело пережив расставание. Когда получил травму, потеряв возможность участвовать в соревнованиях или, наоборот, обретя возможность в них не участвовать. Всё это было тогда, когда самый страшный сон не становился явью. Когда Кенма не обижался на жизнь за то, что она всё у него отняла. Когда не запрещал себе радоваться, зная, что обязательно это потеряет, ведь вечного ничего нет. Всё рано или поздно заканчивается. И Куроо так хочет попросить Кенму быть тише — его мысли тоже кажутся громкими. Отличие лишь в том, что мужчина ни за что не угадает, о чём болят чужие душа и сердце. И что бы сейчас ни сказал — всё будет неуместным. Особенно попытка приободрить. Она обесценит страдания Кенмы, Куроо уверен в этом. Парень замкнётся в себе ещё сильнее и больше никогда не подпустит к себе так близко, чтобы в принципе позволить кому-то о чём-то его спросить. Однако и отмалчиваться до самого приезда к Ширабу — для Куроо непозволительно. — А если я найду что-то, что тебе понравится? — спрашивает осторожно, всё-таки рискуя. И Кенма не считывает его вопрос, как нарушение своих границ. Благодарен, что Куроо помог справиться с ворохом всех этих дерьмовых мыслей и не позволил им дальше разлагать мозг. Даже если они грозились не оставить от парня ничего по его вине. — Я дам тебе знать, — расслабленно отвечает, поднимая на Куроо взгляд. Засматривается. — Ну и, что другу подаришь? Вы, богачи, вообще друг другу дарите что-нибудь? — Конечно, — усмехнувшись, произносит мужчина, — обычно это что-то коллекционное. Ширабу, например, коллекционирует оружие. Везу ему винтовку какую-то крутую из дамасской стали. Ни черта в этом не смыслю, правда. — А что коллекционируешь ты? — вдруг интересуется Кенма, про себя отмечая нихуёвые вкусы его друга. — Автомобили. В детстве коллекционировал билеты в кино. — От билетов до автомобилей — сильно, конечно. Куроо, улыбнувшись, достаёт из пачки сигарету. Картинно закуривает, начиная походить на героя какого-то фильма, который намеревается предаться воспоминаниям в атмосфере вечера, покрывающегося сумерками. Солнце в Токио надолго на небе не задерживается. — Я сам не ожидал, что это станет моей любовью, — делится он. — В старшей школе мы с классом полетели в Германию, ну, знаешь, все эти школьные поездки… — Не знаю, в моей школе такой практики не было, — перебивает мужчину Кенма. Ведётся на его уловку: Куроо на это и рассчитывал. — Вашей школе не хватало таких сенсеев, какие были у нас, — и не понятно: гордится или сочувствует. — Тогда нам организовали автобусный тур, и в один из дней входило посещение музея Ауди в Баварии. Я не хотел оттуда уходить, засыпал экскурсовода вопросами о каждой модели. Даже небольшой конспект себе написал, хах. И, вернувшись домой, в Японию, преисполнился решимостью свой первый миллион долларов потратить на «Форд» тысяча девятьсот девятнадцатого года. Не знаю, чем он так меня покорил. Отец долго надо мной смеялся, а я на него обижался за это. Понимал, что вряд ли когда-нибудь смогу не то что заработать, а в принципе подержать в руках такие деньги. Но оказалось, папа просто знал, что моим первым автомобилем точно будет не «Форд». И спустя четырнадцать лет мы вместе поехали на аукцион, где я потратил свой первый миллион долларов на «Кадиллак». — Как-то мало для аукциона, — ухмыляется Кенма. — Да, согласен, — выдохнув дым через нос, кивает Куроо. — Но мне тогда повезло. Последний ушёл ко мне с молотка за двадцать лямов. — Хотел бы я посмотреть, что там такого особенного за двадцать лямов, — скучающе отвечает парень. — Правда хочешь? — Ага. — Хорошо. Ничего более не следует. Кенма уверен, что Куроо решит этот вопрос быстрее, чем парень подпустит к мыслям сомнение. И это так интригует — уже ждать следующей встречи. Главное — не переставать надеяться, что эта пройдёт хорошо.

***

Особняк дворцового типа в три этажа, подсвечивающийся золотом и роскошью, поистине восхищает. Кенма обводит взглядом каждое арочное окно, каждую ступеньку двух винтовых каменных лестниц с перилами из мрамора, просторные балконы с подобными ограждениями, четырёхскатную крышу, покрытую серой черепицей. Ухоженные деревья, отбрасывающие тени из-за маленьких уличных фонариков, шелестят от порывов ветра любовью садовника, вложившего немало труда в придание им аккуратной формы. Вымощенная камнем дорожка ведёт к парадному входу. Кенма неловко ступает по ней, преодолевая желание взять Куроо за руку: количество припаркованных машин говорит о том, как много гостей в этом чудесном доме. Пара мужчин сопровождает их взглядом, отчего делается совсем неуютно. Кенма тяжело вздыхает, нисколько не переживая о том, что выдаёт своё волнение. — Расслабься, — произносит Куроо, широким жестом гладя парня по спине. — Мы здесь ненадолго. Не вздрогнуть не получается. Теперь Кенма напряжён ещё больше: в таком амплуа перед кем-то до жопы влиятельным впервые. И это не сцена, чтобы расслабиться. — Застрели меня из этой винтовки, — ровным тоном проговаривает парень: кое-как удаётся подавить эмоции. — Патронов нет, — так беспощадно заявляет Куроо. — А нахер вообще твоему другу оружие, которое не стреляет? — фыркает, но вполголоса. Незнакомцы во всю улыбаются, когда становятся к ним слишком близко. — Чтобы не вышиб себе мозги, очевидно. — А твои машины не ездят, чтобы не дай Боже не разбиться? — Мои машины ездят. Правда, не все. Яккун. Лёва. Мужчина радостно жмёт руки этим двоим, что начинают улыбаться ещё шире. Кенма невольно прикидывает, какая у них разница в росте, и слегка удивляется поблёскиванию обручальных колец на их безымянных пальцах. Не то чтобы это как-то связано, просто мозг от волнения генерирует глупые мысли. — Сколько лет, сколько зим, Тецуро, — тепло произносит Яку, обращая внимание на Кенму, — представишь нас? — Козуме Кенма, — проявляет инициативу для знакомства парень. — Хайба Мориске, — дружелюбно протягивает руку, отчего-то сразу к себе располагая. — Это мой муж, Хайба Лев. — Здравствуйте, Козуме-сан, — отзывается тот энергично, тоже пожимая руку Кенме. — Можно просто Кенма. Вопросов в чужих глазах гораздо больше, чем слов, крутящихся на языке. Мужчины явно заинтересованы новым знакомым, однако лишнего себе не позволяют. Кенма благодарен им за то, что не пытаются придать неловкости новый оттенок красного на щеках. Переключаются на Куроо, спрашивая, как они добрались. Мужчина одаривает их односложным: «Отлично», и, не решаясь затягивать разговор, предлагает войти внутрь. Оправдывается очень глупым: «Мало ли, всё веселье пропустим». И Кенма отчего-то понимает, что всё самое весёлое ждёт впереди. Внимания к себе привлекает много. Каждый, кто подходит обменяться любезностями с Куроо, не упускает возможности зацепиться за парня взглядом. Лишнего не задают, и вскоре Кенма действительно расслабляется. Атмосфера особняка праздничная. Столы, ломящиеся от еды и бутылок с алкоголем, и внешний вид официантов, одетых во фраки, придают вечеру солидности. Мужчины в дорогущих деловых костюмах, женщины в шикарных платьях и даже дети, с радостными визгами убегающие от аниматоров, кричат о порядочности каждого присутствующего здесь гостя. Кенма действительно не видит знакомых лиц, проникаясь этим уютом. Не думал, что на подобных мероприятиях может быть так комфортно. Компания Мориске и Льва кажется приятной. Они не отходят от парня ни на шаг, пока Куроо поздравляет именинника и распивает с ним по бокалу шампанского. От одного ничего не будет, а за здоровье друга — грех не выпить. Льстит и то, как мужчина без конца отвлекается на Кенму, удерживая зрительный контакт достаточно долго, чтобы Ширабу прознал, с кого тот не может отвести глаз. Улыбается лишь, когда понимает, кто является причиной подобной несобранности, наверняка что-то спрашивая у Куроо. Кенма, в свою очередь, выискивает в толпе того, о ком не должен был узнать. Подходящего кандидата не считывает ни в одном госте, а потому откладывает эту затею до появления странностей в поведении Куроо. Это послужит своего рода сигналом, который разольётся по телу напряжением. Кенма сейчас слишком очарован мужчиной, чтобы позволять какому-то бывшему отвлекать Куроо от себя. — Эй, Кенма-сан, — привлекает внимание Лев, — всё нормально? — Вполне, — отвечает парень, выцепляя с подноса официанта бокал с шампанским, — только немного непривычно, что… — делает заминку, думая, как выразиться помягче, — …что здесь собрались, вроде как, хорошие люди. — Вроде как? — усмехнувшись, спрашивает Мориске. — Я просто видел только одну сторону… самодостаточных людей. От картины зажравшихся лиц в клубе Бокуто, застывшей перед глазами, хочется кашлять. Кенма ведь варится в разврате и блядстве. Настолько в мозг въелась эта вседозволенность, что никак не осознать наличие другой стороны. Окружение Куроо кажется сказкой. — Здесь недостойных нет, — приободряюще проговаривает Мориске, — почти все семейные люди. И я приятно удивлён, что Куроо наконец-то… пришёл не один. — А до этого обычно «не один» уходил с кем-то? — застаёт мужчину врасплох Кенма. — Мы про кого-то конкретного? — выгибая бровь, пытается выяснить, что парень знает. — А есть кто-то конкретный? — провоцирует, засматриваясь на пузырьки, что лопаются в его бокале. — Был, — не выдерживает напряжения Лев. — Мы всё дождаться не могли, когда они разойдутся, но… — Лёва, — не даёт ему договорить муж. — Да ладно тебе, Яш. Я ж наоборот порадоваться за Тецуро хочу, — протягивает, однако, виновато. Явно сболтнул лишнего. — Нечему радоваться, — сухо проговаривает Кенма, — я здесь только для того, чтобы Куро не уехал с бывшим. — Ой, а то мы не видим, какими глазами он на тебя смотрит. Вон, аж светится весь. Ожидал чего угодно: осуждения, разочарования, конфликта, но только не этого. Только не святой уверенности в словах, сорвавшихся с чужих губ так просто. — В твоих глазах чёртики-то тоже играют, — тычет локтём парня в бок Мориске, когда тот ищет доказательства в очередных переглядках. — Вовсе нет, — оправдывается Кенма, запивая смущение шампанским. — Очень да, — поддерживает мужа Лев. — Ужасно… Комментирует в целях самозащиты и уходит к столу, соблазняясь на нарезанные дольками фрукты. Успешно не поддаётся панике, когда кто-то подходит знакомиться с ним. Отвечает достойно, но односложно, выражая некую неприязнь к вопросам о его компаньоне на этот вечер. Ничего такого в том, чтобы назвать имя, нет. Однако Кенме действительно трудно сделать это: не хочет, чтобы его поняли, как Хайба. Неправильно, то есть. — Тоору, окстись, а, — спасительно слышится за спиной, — он со мной. Но когда спиной ощущает тепло его ладони — начинает тонуть. — Давно не виделись, Куроо, — оживляется собеседник, — как жизнь молодая? — Бьёт ключом, спасибо, — отвечает мужчина. — Хаджиме следует лучше за тобой приглядывать. — Это мне следует за ним лучше приглядывать, — отвлекается на своего партнёра, который оказывается замечен в компании невероятно красивой женщины. — Пойду подслушаю, о чём они там болтают. Попозже к вам присоединюсь, голубки. Никуда не девайтесь. — Не спеши, — бросает ему вслед, резко меняясь в лице, когда Ойкава кое-что, блять, вспоминает. — А, кстати, тебя Кацура искал. Кенма чувствует, с какой силой Куроо сжимает его пиджак в том месте на спине, которое секундой ранее гладил. Прижимаясь ладонями к крепкой напряжённой груди, обращает на себя внимание и отрезвляюще произносит: — Эй, помнёшь же. — Прости, — тут же ослабляет хватку Куроо, проговаривая крайне несобранно: — Не отходи от меня. И обнимает, беззвучно вопрошая о помощи.