Золотые рыбки

Ах, снова эта неловкость. Только теперь приправленная взглядами Мориске и Льва, что бесцеремонно пялятся, обсуждая что-то между собой. Сердце Куроо бьётся непозволительно часто. Напрягает, как какое-то упоминание бывшего способно вызывать подобную реакцию. Подобную — ключевое в этом моменте, ведь Кенма помнит, как колотилось его сердце в момент их первого поцелуя. И мириться с таким не готов. Не из ревности. Из принципа. — Я просил не быть тебя таким скучным, — выражает своё недовольство потерянным самоконтролем. — Может, мне просто захотелось тебя обнять, — юлит Куроо, вызывая ухмылку. — Тебе не нужно искать причин, чтобы это сделать. Пытается диктовать правила. Продолжает расценивать происходящее между ними как игру и не понимает, с чего так раздражается. Зато знает, что нельзя показывать недовольство. Не когда из раза в раз проёбывается сам. — Ты всё ещё его любишь, — произносит так, будто это поможет снять с себя ответственность. «Пожалуйста, скажи, что я прав. Не обнадёживай меня. Закончи это. Не позволяй мне влюбляться в тебя». — Нет, не люблю. Больше нет. Кенма не верит. Отстраняется от Куроо, не разрешая его ладоням и дальше пытаться прижать к себе сильнее. — Так не реагируют на имя бывшего, когда не любят. — Реагируют. Когда настаёт момент прощаться. Голос не дрогает сожалением. Взгляд не блестит тоской. А эта улыбка на его лице не кривит губы отчаянием. Кенме от ладоней Куроо на своей спине жарко, но не уютно только потому, что их видят другие. И ощущение, будто загнан в угол. Понятия не имеет, что должен сказать, какие ещё должен привести аргументы, чтобы уничтожить эту непоколебимость. Невозможно, чтобы Куроо действительно решил попрощаться с кем-то, кого любил. Кенма ненавидит себя за эти мысли. Никак не может собраться. Хочет сбежать отсюда, потому что уже невыносимо — контраст окружения Куроо и людей, которых он зовёт своими друзьями, ломает каждый принцип, который построил. Куроо ломает. Добивает окончательно фразой: — Я сейчас как никогда готов отказаться от своего прошлого. Кенма так и слышит это беззвучное: «А что насчёт тебя?» И не то чтобы ощущает давление, нет. И не воспринимает чужую решимость на свой счёт. В конце концов, надо ведь за Куроо порадоваться, верно? Кто знает, сколько он так страдает. А страдает ли?.. Нет, нельзя обесценивать его чувства. Хотя бы из солидарности, что парня он уважает. И это единственное, в чём Кенма уверен с его стороны. Но на каждое «верно» предпочитает выбрать «ошибку». Даже если хочет кое-что прояснить. Даже если это неуместно. — Ты пытаешься заставить меня сказать то же самое? — спрашивает он, сталкиваясь с очередным пониманием в глазах. Почему… почему, блять, Куроо в такие моменты никогда не смотрит на него иначе? — Нет, — твёрдо произносит мужчина. — Я просто хочу, чтобы ты помнил обо мне, когда в твой гениальнейший мозг прокрадётся мысль наебать меня. От интонации его голоса пробирает до мурашек. Воздуха вмиг перестаёт хватать, и Кенма делает короткий вдох в надежде, что этого хватит для ответа. — С каких пор я стал тебе обязанным? — Ты никогда ничем не будешь мне обязанным. Даже не думай, что я проявляюсь к тебе по принципу «я тебе — ты мне». Снова не верит. Не верит тому, как в чужих словах не улавливает и намёка на ложь. Куроо не пытается наёбывать Кенму. Честен, как и, кажется, всегда. Как он может отрицать существование этого дурацкого принципа «я тебе — ты мне» после такого? — Когда встречаешь человека — он один. Когда заполучил — пытаешься сделать из него другого, — противится парень в намерении отыграться, но терпит поражение в который раз. — Я не хочу делать из тебя другого, Кенма, — с трудом держа себя в руках, проговаривает Куроо. И хочет сказать ещё столько всего. Хочет дать гарантию, что больше никогда не попытается выяснить, что сделало Кенму таким… сломленным, разочарованным в жизни и утратившим веру в то добро, которое для него желают. Хочет избавить его от боли. Искренне. Не делает это целью. Хочет ещё раз увидеть, как он улыбается, красиво, по-настоящему. Хочет быть причиной этой улыбки. Слишком много «хочу» — снова. Есть ли в этот раз хотя бы одно совпадение? — Не отталкивай меня, — просит Куроо, не решаясь произнести больше ни слова. Видит, как Кенма теряется в сомнениях. И их — тоже понимает. А Кенма хочет лишь одного — прижаться к Куроо. Отдаться его касаниям. Сойти с ума от запаха его тела и этого ужасного парфюма, которым пропитались одежда и волосы. Почувствовать себя в безопасности. Послать все мысли к чёрту и довериться мужчине. Не искать подвоха в его словах и желании быть рядом. Даже можно забить на гостей, что разделяют друг с другом веселье: ничего такого в том, чтобы сделать себе хорошо, нет. Только вот, неприятности всегда оказываются не вовремя. Мориске со Львом подходят гораздо ближе, чем следовало бы, но не уберегают от Кацуры, который, наконец-то найдя Куроо, пронзает его властным взглядом. Кенма хмыкает, оборачиваясь на того, по чьей вине здесь находится. Ничего особенного в Кацуре нет. Не настолько высокий, чтобы удивляться. Недостаточно крепкий, чтобы отметить его физическую форму. Не такой красивый, чтобы хотеть увидеть его во второй раз, если бы первая встреча прошла в клубе. Заёбанный наоборот. Дохуя важный. Но всё-таки привлекательный, и привлекательность его — в небрежно уложенных чёрных волосах, незаправленной рубашке и той энергетике, которую он источает. По-хорошему, Кацуру следует сторониться. Ненавидеть. Только Кенма так и видит, как этот ублюдок заставляет всех себе подчиняться. Нет, это происходит по их собственному желанию. Куроо смотрит на него в ответ, прищуриваясь. Напряжён донельзя, прячет сжатые в кулаки руки в карманах брюк. Это наверняка что-то личное и не волнение. Кенма не может понять, что именно, однако быстро догадывается, как эти двое оказываются на утро в одной постели. Примерно так же, как он — с Бокуто. Начинается всё всегда с одного. С провокаций. Кто кого переиграет. Кенма готов сорваться с цепи, как только Кацура делает шаг в их сторону. Второй. Третий. Пусть только Куроо сможет сдержаться, когда изо рта этой самоуверенной суки польётся грязь. — Какая приятная встреча, — Кацура с нескрываемым презрением обращается к семье Хайба. — Взаимно, — ухмыляется Мориске. — Вот это зрелище… — бросает мельком взгляд на Кенму, будто бы жалея, что вообще обратил на него своё внимание. — Какое? — не уступает парень. — Жалкое. Тецу, неужели в эскорте нет моделей посимпатичнее? — Куро, ты не говорил, что твой бывший так быстро выйдет из себя, когда увидит меня с тобой. Куроо заметно расслабляется. Убеждается, что пока переживать не о чем: Кенма отлично постоит за себя сам. Но на предупреждение не скупится: — Выражения выбирай, — сквозь зубы протягивает он. — На твоём месте я бы переживал за то, что ты тратишь моё время, а не за этого мальчика, — с особой жестокостью отвечает Кацура. — Переживал бы, если бы это я приехал к твоим друзьям и искал бы тебя по всем комнатам, — усмехается Куроо, — а так это ты тратишь наше время. — У меня для тебя новости, — переходит к делу мужчина, не показывая ни единой эмоции, — пошли. И это «пошли» такое однозначное, что иного выбора, кроме как послушаться, не остаётся вовсе. Не то чтобы что-то было ещё. Но Кенма отчего-то надеется, что Куроо зацепится за одну единственную причину, — он же придумал её, верно? — чтобы не пойти за Кацурой. И на надежде этой держится собственное самообладание. Уйди Куроо сейчас — всё разрушится. Кенма не справится с мыслью, что остался один. С мольбой во взгляде смотрит на Куроо, однако попытка остановить его — тщетна. Даже не поднимает на парня глаза в ответ. Лишь обещает скоро вернуться. И нет, ни в коем случае не кажется, что уходит навсегда. Нет даже страха, что эта встреча в неформальной обстановке — последняя. Нет сомнений, что за свои слова Куроо ответит. Он же надёжный человек. Самый надёжный из всех, кого Кенма знает. Главное — об этом не забывать. Припомнить себе ночь с Бокуто, чтобы успокоиться. И сдаться, потому что, нахуй, бесит, как Куроо, сгорбившись, идёт за бывшим по коридору. И пропадает из поля зрения из-за гостей, столпившихся возле аниматора. Напиться — вот верный способ утопить эту чёртову злость. Вишнёво-шоколадные сигареты отлично заглушат громкие мысли и избавят от ненужной поддержки новых знакомых. Хочется побыть одному. Ото всех спрятаться. — Куда ты, Кенма-сан? — суетится Лев, намереваясь пойти за парнем. — Отъебись, — грубо обрывает его попытку, тут же осознавая, что натворил. — Прости… мне срочно нужно перекурить. Вопросов больше не следует. Лев понимающе кивает, провожая Кенму взглядом. Усмехается, когда парень вырывает бутылку рома из рук официанта и поднимается по парадной лестнице на второй этаж. Там, быть может, и на третий. Откуда мужчине знать. Да и не его это больше забота: муж тоже приглашает выпить, поднять тост за именинника, который записывает на видео жену, кружащую на руках их ребёнка.

***

Семь месяцев. Прошло семь грёбаных месяцев с их последней встречи. Куроо всегда собирал себя по кусочкам, зная, что между ними больше ничего не может быть, но тот раз — оказался особенным. Потратил четыре ёбаных года, чтобы наконец захотеть жить. Три с половиной потребовалось, чтобы перестать разрушать себя, отдавать своё сердце по кусочкам незнакомцам, истязающим душу. Надеялся, что от него ничего не останется для того, кто будет вместо Кацуры. Жалеет, что не сберёг его для Кенмы, для того, кто больше всех заслуживает любви. Однако рад, что от веры в любовь осталось хоть что-то. Его запах на одежде. И мысль, что как можно скорее хочет вернуться к нему. Почему так — не знает. Тянет к Кенме всё сильнее. И даже не думает уехать с бывшим. Держит своё обещание. В помещении домашнего кинотеатра делается не по себе: душно и темно. Абсурд — что разговаривать они должны здесь. В месте, где ото всех прятались на прошлый день рождения Ширабу. Это давит. Несказанно плохо становится на душе. Кацура разваливается на одном из сидений, что прямо перед экраном. Приглашает Куроо сесть рядом. Томит ожиданием. Изводит. Испытывает чужое терпение, заставляя нервничать ещё больше. Однако выстоять получается. Удаётся не проронить ни слова до того, пока Кацура не начнёт говорить первым. И удивляет, что не строит из себя никого. — Почему ты избегал меня семь месяцев? — спрашивает он, обводя взглядом лампочки, горящие тусклым светом. — А зачем ты семь месяцев искал со мной встречи? — задаёт вопрос вместо ответа. — Было интересно, как ты справляешься без меня, — снова включает бездушную суку, но Куроо знает, что Кацура переживал все эти четыре года не меньше. — Кажется, как сейчас, мне без тебя никогда так хорошо не было, — признаётся мужчина. — Я не хочу, чтобы ты лишал меня этого. — А если я скажу, что мы можем начать сначала? Хватит. Нет. Ещё одно «если» Куроо не вынесет. И ответы на него готов давать только Кенме. Три с половиной года пытался всё заново отстроить. А за последние пол наконец осознал, что ничего хорошего из их отношений не выйдет. — Не надо, Кацу, — дрожащим голосом произносит Куроо. Встаёт, чтобы уйти, но в следующий момент ноги делаются ватными. Земля из-под ног уходит, когда Кацура вынуждает сесть обратно: — Я нашёл нам суррогатную мать, Тецуро. У нас будет семья, как ты и хотел. Время останавливается. Пространство разрывается на части вместе с душой, что никак не может уместиться в теле. Семья… Куроо так о ней мечтал. Умолял о детях в последнюю их встречу и чуть не спился к хуям, когда услышал: «Чего, блять? Ты в своём уме?» И давно выученное наизусть: «Я с тобой до сих пор, потому что ты трахаешься классно. Я тебе не семья». И сейчас Кацура Шун на полном серьёзе говорит такие вещи. — Какая же ты мразь, — не сдерживается, плачет, обхватывая голову руками, — какая же ты сука… Знает все его слабые места. Знает, как ему не по себе, когда друзья — семейные люди; когда чужие дети обожают Куроо, а он, обнимая их, мечтает о своих. Знает и так беспощадно убивает всё оставшееся, живое, что удалось сохранить. — Я даю тебе возможность остепениться, — строит из себя невъебенного, блять, героя, — ты же понимаешь, этот твой мальчик никогда не пойдёт на такое ради тебя. — Вот именно, этот мальчик никогда не сделает мне так хуёво, как ты, — дерзит Куроо, никак не справляясь с эмоциями. — Ты можешь убеждать себя в этом сколько угодно, — продолжает Кацура, — тупорылое занятие, не находишь? — Тупорылое занятие — пытаться удержать меня идеей о семье. Как же я тебя, блять, ненавижу. — Нет, Тецу, любишь. И так, как меня, ты больше никогда никого не полюбишь. Уничтожает. Куроо со всей силы сжимает свои волосы, отчаяние обнажает травмы. Больно. Очень больно слышать такое и бояться отрицать. Мужчина верил в то, что больше никогда никого так не полюбит, все девять ёбаных лет, запятнанных встречей с Кацурой тогда, в уебанском магазине электронной техники, где Куроо только-только повысили до менеджера за помощь в разработке нового сайта. — Я тебя не тороплю, — благородно произносит самое большое разочарование в жизни прежде, чем уйти, — обдумай всё и приезжай ко мне. А от мальчика своего держись подальше: ты ошибаешься, думая, что он не сделает тебе больно. Чего ты вообще ожидаешь от стриптизёра? Гнев заставляет стиснуть зубы. Непринуждённое лицо Кацуры явно желает быть разбитым, но Куроо упускает возможность выместить всю хуйню на бывшем: он вовремя уходит. Уверен даже, что вообще уезжает с вечеринки. В себя прийти не успевает. Не даёт себе успокоиться полностью, мечтая найти спасение в золотистых глазах. Начинает паниковать: в поле зрения нет Кенмы. Ни в одном из гостей, распивающих шампанское, его не находит. Вылавливая Мориске из толпы, невнятно спрашивает, где он, получая в ответ: — Где-то курит. Ну и острые же зубки у котёнка, которого ты подобрал. А, Тецуро? И башню срывает окончательно. — Я никого не подбирал, ясно, нахуй? Тебе пиздец, если ещё хоть раз перестанешь воспринимать его всерьёз, — впивается в его рубашку, грубо сжимая. — Эй, полегче, — заступается Лев, толкая Куроо в плечо. Привлекает к себе внимание пары женщин и Ойкавы. Бросается к лестнице, взбираясь на второй этаж за считанные секунды. Оглядывается по сторонам, открывает двери во все попавшиеся комнаты, пугая детей, что играют здесь в прятки. Моментально смягчается, оправдываясь тем, что тоже кое-кого ищет. Ребёнок Дайшо подсказывает, что Кенма на третьем этаже. Какое-то подобие спокойствия заставляет душу утихомириться. Импульсивность исчезает вместе с угнетением: получается вздохнуть спокойно. В коридоре третьего этажа прохладно и пахнет сигаретами: двери балкона открыты настежь. И Кенма — там. Подойти к нему не решается, пока не удаётся выровнять дыхание и убедиться, что сердце не колотится в груди в бешеном ритме. Оно всё ещё грозится выпрыгнуть, но нет страха, что заглушит собственные слова, когда настанет момент говорить. Куроо подходит со спины тихо, будто боясь выдать себя так скоро. Либо же — опасаясь, что Кенма кинет в его сторону пронзительный взгляд и не сможет сдержаться, чтобы не удовлетворить свой интерес неуместными вопросами. Однако они оба молчат, смотря на горизонт и небо, покрытое ночью. Звёзды красиво горят, без конца мерцая, будто так общаются друг с другом. Куроо слишком беспокойно курит одну за одной, застилая пеленой дыма маленькую часть бескрайней вселенной. Кенма закрывает глаза, дыша полной грудью этим сладким дымом. Голову кружить начинает: не стоило столько пить за такой короткий промежуток. Уберегает от подобной ошибки и Куроо, начавшего опустошать бутылку рома залпом. Забирает её, тепло-тепло проговаривая: — Я не дам тебе напиваться здесь. Нам ещё обратно ехать. Они всего-навсего соприкасаются пальцами, а тело вздрагивает так, будто обжёгся о раскалённый металл. Больше и в глаза друг другу не страшно смотреть. Скрывать, в общем-то, нечего: пусть Кенма видит, какой Куроо никчёмный, слабый. Пусть скажет об этом вслух. Пусть напомнит, что просил его не быть скучным. Пусть найдёт новое «если», чтобы понять, что всё не зря. Что не зря Куроо безрассудно делает выбор в его пользу. Однако Кенма предпочитает отравить слова дымом, когда второй раз за день забирает из губ Куроо сигарету. Второй раз за день подходит слишком близко, чтобы снова побояться взять ответственность, только теперь за свои мысли. Вместо мужчины — Кенма берёт её на себя, умещая ладонь Куроо на своей щеке. Ледяные пальцы кажутся спасением от блядской подставы нервов, что превращают лицо в огненное месиво из волнения. Если присмотреться, в этом румянце можно заметить кое-что ещё. Однако Куроо, не в силах оторваться от его глаз, упускает это что-то, подушечками пальцев оглаживая скулы. Никак не подавить желание касаться Кенмы. Парень ухмыляется, но не так чтобы явно. Просто слегка приподнимает уголки губ, обхватывая запястье Куроо. Целует костяшки его согнутых пальцев, после ластясь о них щекой. И с восхищением, искренне произносит: — Настоящий ты — прекрасен.