Золотые рыбки

Когда рушится бумажный замок бумажного короля — не то чтобы обидно. Кажется справедливым: возможно, следовало выбрать материалы получше. Следовало быть более предусмотрительным, когда заливал в себя литры алкоголя: бумага от жидкости ведь размокает. Высохнув, в первоначальный вид не возвращается. И теперь это не замок. Так, потёртый комок, едва долетевший до урны. Статуса короля лишился тоже — превратился в неудачника. Проиграл. Вынести позорное поражение не так-то просто, а осознать, что всё это время действительно был влюблён лишь в образ, — ещё сложнее. Хотя, Бокуто склонен верить, что Кенма пытается его в этом убедить. Хочет, чтобы мужчина так думал, копался в себе в поисках доказательств, что эти чувства ошибочные, что перепуталось что-то в сердце. В памяти — вчерашняя ночь, как до утра пробыли друг другу чужими, даже не работодателем и обязанным деньгам собой. В груди — лёгкие горят то ли от волнения, то ли оттого, как курил одну за одной, мучаясь от осознания, что другой с Кенмой. Да, и ещё разговор тот в памяти, в котором Куроо просто как факт сообщил, что с ним проведёт эту субботу. Пытается злиться, но выстроившиеся во что-то абсурдное мысли заставляют рассмеяться — что делать-то теперь, график составлять, что ли, кто когда и куда поведёт Кенму? Бокуто — пускай тащит парня в постель по нечётным дням недели. Куроо — слизывает соль с его ран и запивает текилой по чётным. Так ведь это всё сейчас выглядит. Однако хватит, всё, нет. В этот нечётный день Бокуто не станет что-то себе доказывать, не решится пытаться найти подтверждение, что его безотказность связана с какими-то там чувствами, которые обязательно есть. Обязательно есть к другому человеку. Что до себя — не уверен, что были. Бокуто теперь не уверен ни в чём. Не считая единственного — что хочет увидеть не образ, который создал, который продолжает делать на сцене краше всех, держа в руках новое кружевное бельё, стоя у гримёрной, а Кенму. Куроо же видит перед собой именно его. Выбравшись из вихря сомнений, что пробирает до тошноты, заходит внутрь без стука. Мнётся у двери, выигрывая себе время, но так и не находит, что сказать. Смотрит на Кенму, который, сидя на диване, не отвлекается от телефона. Чувствует себя неуютно, лишним. Однако всё-таки произносит, оставляя бельё у зеркала: — Не думал, что ты придёшь, — звучит, скорее, как признание. Жалко как-то. Бокуто тут же берёт себя в руки, садясь на диване рядом. — Ошибался, значит, — отвечает Кенма, даже не вздрагивая, когда их колени соприкасаются. — Рад тебя видеть. Мнёт свои губы в желании быть ближе. Без этого будто бы никак, будто бы неполноценен в отсутствии ощущения его своей кожей. Идёт ва-банк, ставя всё, что осталось. Обнимает одной рукой Кенму за плечи и ловит на себе его недоверчивый взгляд: — Ты же не попытаешься мне отсосать? — спрашивает он, выгибая спину. — Я не хочу, чтобы ты усложнял. — Нет, — кивает головой Бокуто. Убедителен, — не при таких обстоятельствах. — А при каких попытался бы? — Если бы продолжал думать, что время прощаться с тобой придёт нескоро. Как, оказывается, легко делиться страхами. Так просто — снимать с языка слова. Себя же — с виселицы собственных заблуждений не снимешь. Задыхаться будто бы начинает сильнее, когда Кенма опускает голову ему на грудь, перекидывая через себя его руку. Рядом с ним ещё никогда не было так холодно. — Не пришлось бы, если бы мы соблюдали ряд «если», — делает ещё больнее Кенма. Без ножа режет — правдой. — Я тоже рад тебя видеть. Из Сакусы хуёвый начальник. — Хм, — усмехается мужчина, — ты рад меня видеть только поэтому? — Нет. Сейчас, мне кажется, я так нуждаюсь в тебе. Пойми меня правильно: ты единственный, кто у меня есть. Хочется ответить: «Я знаю», но не может проговориться, что действительно знает всё. И о ссоре с Акааши, и о том, что привело его в ту дешёвую стрипуху. Знает, сколько осталось выплатить банку. Знает, как проебался перед ним. Знает, что не сможет ничего исправить. Знает, что ему нужен друг и что должен попытаться стать ему хотя бы другом. Знает, что если спросит, то услышит честный ответ. Знает, что он хочет поговорить об этом. — Ты влюбляешься в него. Ух ты, снова так просто превращать страхи в слова. — Как мне это остановить? Сердце, выпрыгивающее из его груди, заявляет о своих правах, неравно борется с разумом. Интересно, билось ли оно так же из-за Бокуто. Хотя… не имеет значения. Неважно. Бумажный замок, как выяснилось, недолговечен. — О, если бы я только знал, — не имеет в виду свои обиды. Просто сожалеет, что любовь содержит в себе слово «боль». — Мне из-за этого плохо. — Отчего же? — Он не такой, как ты. Не упрёком с его губ срывается, а каким-то тяжким осознанием, недостаточно ясным для восприятия. Но Бокуто прекрасно понимает, что кроется в этих словах. — Он не такой, Котаро, — продолжает парень. — Он… мне с ним так… его мне так мало будто бы, но его слишком много в моей голове. Меня раздражает, как он пытается что-то узнать обо мне и как на меня смотрит. Он заставлять думать, что я важен ему. Я важен, понимаешь? Какой я. Ты никогда у меня не спрашивал, что мне нравится. Ты никогда не спрашивал, можно ли тебе выебать меня и хочу ли я этого. Ты просто знал, что я не смогу отказать тебе, и пользовался этим. Ты предал меня, а он повёз знакомить со своими друзьями и звонил каждый ёбаный вечер, начиная с вопроса, как я себя, блять, чувствую, потому что болел. Мне было хуёво, а тебя не было рядом. Ты говорил мне о любви, но трахался с моим другом. И со мной. Блять, да меня все считают мясом, а он… для него я будто что-то большее. Я не хочу, чтобы мне из-за него было так же больно, как из-за тебя. Я не хочу думать, что он хороший, потому что для таких людей, как вы, любви не существует. Её нет в вашем мире. Вы её придумываете, потому что это скучно — иметь всё. Но для него она как будто бы что-то значит… И я не знаю, блять… Я хочу, чтобы он меня сейчас обнимал. Не ты. Я так хотел, чтобы он вчера остался, но не смог попросить. Я знал, он бы остался. Он совсем не такой, как ты. И, сука… почему это не ты… Кислород в лёгких сжигается ненавистью к себе. Бокуто задыхается. Отстраняет от себя Кенму, локтями упираясь в собственные колени. Пальцами зарывается в свои волосы, сжимая их. Голова, кажется, вот-вот лопнет: никак не уместить в ней эти слова. И состояние такое… не граничит с паникой. Даже не близко. Просто тяжело очень, что аж кричать хочется: вдруг удастся заглушить подсознание, которое беспощадно навязывает чувство вины. Небезосновательно. — Почему ты никогда не говорил, что… чувствовал что-то ко мне? — сдавленным шёпотом спрашивает Бокуто. — Что бы это изменило? — скептично протягивает Кенма. — Я бы не стал трахать Акааши в надежде, что ты не захочешь меня терять и дашь понять, что я тебе нужен. И знаешь, что самое обидное? — поднимает на парня взгляд, — что ты — не Акааши, что я звоню ему в надежде узнать в нём тебя, но вы совершенно разные. И я… рад, что он — не ты. — Вот как. Тогда почему тебе обидно? — Потому что я всё-таки полюбил не образ. Да и какой там образ? Разве Кенма играл, когда сонным голосом желал доброго утра, просыпаясь в его объятиях? Разве не был собой, когда вечерами оставались дома, коротая время за просмотром фильма? Неужели притворялся, целуя трепетно жаркими ночами, когда данное Акааши обещание нарушать было нельзя? Бокуто ведь тогда думал, что у них правда может что-то получиться. Готов был раскаяться за свои ошибки и отдать Кенме всего себя, а Кенму — не делить ни с одной парой восхищённых его танцем глаз в клубе. Но всё испортил сам, когда увидел конкурента в Куроо. — Что нам теперь делать, Кенма? Скажи. Умоляю, скажи, что мне, блять, делать… — Отпусти меня. Я тебя отпускаю. Не эти три слова мечтал от него услышать. Ох, не эти… — И что? Это конец? — Да, милый. Отпусти меня, и я исполню три твоих желания. — Ни одного. — Ни одного, конечно. Я же не золотая рыбка. Бокуто тоскливо усмехается. Кладёт руку на бедро Кенмы, чтобы убедиться, что он действительно всё ещё здесь, рядом. — Мы же можем остаться друзьями? — спрашивает мужчина. — Нет, остаться друзьями не можем, — отвечает Кенма. — Но мы можем ими стать. Он на пределе. Бокуто видит, как губы Кенмы дрожат, а золотистые глаза наполняются слезами. О, эти прекрасные золотистые глаза, напоминающие космос… С них срываются солёные звёзды. Ужасно — быть их причиной. — Прости… Осторожно обнимает его. Кенму накрывает. Он плачет навзрыд, цепляясь за футболку Бокуто. Прижимается всем содрогающимся телом, проговаривая что-то невнятное. Держался слишком долго. И сейчас вместе с его горячими слезами внутри что-то будто бы умирает. Торопливо сыпет одно за другим извинения, но с каждым новым «прости» делается только хуёвее. «Он — не ты. Почему ты не такой, как он?» — крутится в голове заевшей пластинкой. А морщиться от любопытства, думает ли Кенма о Куроо в такой момент, стыдно. Конечно, думает. Знает, что он попросит его за ним приехать, когда успокоится. Ни о какой работе речи идти не может. Бокуто окажется последней мразью, если заставит Кенму выйти на сцену. Вообще когда-либо. Сломается, если останется здесь, когда он уедет. Нажрётся, как последняя скотина, кинематографично после нырнув в бассейн. Ничего себе не сделает, нет: сработает инстинкт самосохранения. Возможно даже, до того, как откроет бутылку. До того, как сядет за руль. До того, как проводит взглядом машину Куроо. Номер Акааши давно выучен наизусть. — Я знаю, сколько тебе денег нужно, — неосторожно проговаривается Бокуто, когда Кенма начинает успокаиваться. — Разумеется, знаешь. Подписав контракт, я автоматически предоставил тебе возможность покопаться в моей ебучей личной жизни, — отстраняется от него. В глазах вместе со слезами застывает презрение. — Я переведу тебе эту сумму, а там делай с ней, что хочешь. Ты больше не будешь работать здесь. Молчание затягивается на шее петлёй. Очередная виселица. Сколько там у Бокуто жизней, раз ни одна его удавить навсегда не может? Кенма утирает слёзы рукавом толстовки, за всё время всхлипнув лишь пару раз. Серьёзным становится быстрее, чем раздражённым. И когда наконец оказывается готовым к разговору, холодно произносит: — Если бы я не хотел разбираться со всем этим дерьмом сам, я бы давно попросил тебя решить мои проблемы. Не лишай меня этой возможности. — Прими это как увольнительные, — убирает налипшие пряди с его лица, заводя их ему за ухо. Костяшками пальцев проводит по щеке. — Ты заслуживаешь лучшей жизни. — Если я заслуживаю лучшей жизни, то почему ты не уволил меня раньше? — недопонимает, сдвигая брови. — Зачем вообще позвал к себе работать? — Понравилось, как ты танцуешь. Хотел вечно смотреть на тебя. И это моя самая большая ошибка — показать тебя другим. — Моя самая большая ошибка — согласиться пойти с тобой. — Я спас тебя. Кенма убирает от лица его руку. Понимает, что он прав. Мнёт губы, пальцами зачёсывая волосы назад, и только сейчас осознаёт, насколько сильно хочет курить. — Спас, да. Но ты же меня и погубил. — Он не такой, как я, — стыдливо отводит взгляд Бокуто. — Он тебя не погубит. — Откуда ты знаешь? — усмехается парень. — Просто знаю и всё. Только у меня к тебе просьба: не погуби ты его. Нет, всё-таки не перетерпеть ему. В пальцах вертит сигарету, бегая глазами по туалетному столику в поисках импровизированной пепельницы. Вероятнее всего, расценивает слова Бокуто как ответственность, которую обязательно должен возложить на свои плечи. Злится, потому что думает, что не был услышан. Но это не так. Просто мужчина не оставляет ему шанса на сомнения. — Я не умею держать обещания, забыл? — проговаривает Кенма, наконец-то затягиваясь чёртовым едким дымом. — Я не прошу тебя их давать, — пожимает плечами, — я прошу не разбивать ему сердце. — Ты издеваешься? — Нет. Любовь для него действительно значит многое. — С каких пор тебя стали волновать его чувства? Спрашивает с издёвкой. Ухмылка на всё ещё красном от слёз лице кажется куда более сучьей, чем обычно, и Бокуто хочется сквозь землю провалиться: понимает, как это выглядит. Но совесть от грязи нужно отмыть. Поглубже заталкивать её туда нельзя больше. Да и глубже — уж некуда. — Когда в пятницу не стал тебя трахать. — Да, но ты дал мне тебе отсосать. — Хотел ещё раз побывать у тебя во рту напоследок. Разочарованно кивает, поджимая губы. Дым выдыхает через нос, после — затягивается снова. Докуривает до фильтра, придавливая окурок в пустой чашке с каплями кофе на дне. Совсем не эстетично. — Надеюсь, тебе хватило ума не рассказывать об этом Кейджи. — Хватило. Что насчёт тебя? — А, точно, забыл поблагодарить. Если бы ты не ночевал у меня тогда, я бы… ненавидел вас и себя ещё больше. На дне рождения был его бывший, о котором он умолчал бы, не расскажи я ему о нас. Мы значительно сблизились, решив быть друг с другом честными. Так что… спасибо. — Кацура?.. Бокуто напрягается. Эта новость кажется неожиданной, ошеломляющей… вгоняющей в состояние паники и страха, потому что знает, как Куроо переживает каждую встречу с ним, с какими болью и страданием. И концентрацией алкоголя в крови. — Они говорили? — суетливо спрашивает мужчина, срываясь с места. Закуривает. — Да, — отвечает Кенма, тоже делаясь напряжённым. — И он вернулся с тобой. — Он отвёз меня домой и уехал работать. — Почему ты не попросил его остаться? — Потому что это неправильно, Ко. Как ты не понимаешь? Я не хочу быть спасателем. Он — не хочет казаться жертвой. И для него я жертвой быть не хочу. Мы не должны впадать в созависимость друг от друга и быть рядом друг с другом, только когда нам обоим плохо. Я не хочу, чтобы у нас с ним было, как у тебя с Кейджи. Я вообще с ним ничего не хочу, только снова самого себя наёбываю. В пизду. Отвези меня домой. И всё остальное у него спрашивай. Я устал думать о нём. Да, именно, устал. Бокуто чертовски устал. Оскорбительно — слышать такое про них с Акааши от Кенмы. И пиздец как неприятно — осознавать, что он прав. И неимоверно стыдно. Корит себя, что снова хотел переложить свою ответственность на Акааши, типа: «Мне хуёвей, чем обычно, сделай с этим хоть что-нибудь». Правда собирался так поступить те же минут пятнадцать назад. Однако сейчас решает, что кое-кто в помощи нуждается больше, чем он. Действительно, «всё остальное» спросит у Куроо сам. Только бы не узналось, что этим утром он проснулся с Кацурой.