Золотые рыбки

Попросить Бокуто побыть его водителем теперь кажется оплошностью, кляксой на идеально белом листе убеждения, что смогут находиться рядом друг с другом после нелёгкого разговора. Хотя дискомфорт по большей части испытывает только Кенма, даже не за них двоих копит внутри раздражение — исключительно за себя. Запах ароматизатора давит на виски, отдаёт тяжестью в желудке: тошнит. Никакого сигаретного дыма, только нотки бергамота и цитруса отчётливо различаются в сдавленном воздухе. Открыть окно — можно, да, но замёрзнет. Руки и без того дрожат в странном желании коснуться Бокуто. Хочется запомнить, как ощущается его кожа под пальцами; почувствовать, как напрягаются его мышцы; дать волю провести прощальную церемонию по своему телу и его ладоням. Вместо креста — поцелуи на плечах и спине. Вместо фотографии — высеченный на сердце образ. В этом, возможно, оба солидарны. Правда, Бокуто запомнил Кенму по-своему: мягкостью его губ, влажностью рта, скольжением по языку и попыткой оказаться глубоко-глубоко в горле. Достаточно и этого, кажется. Может, конечно, и нет, но Кенма не хочет задумываться о чьём-то — босса — сраном достатке. Гораздо увлекательнее думать о том, чего у них обоих нет. Бесполезная трата времени. Склонность к рефлексии — лишние пиздострадания. Мог бы просто пожелать для себя лучшего, обрадоваться, что всё позади, но зачем-то оглядывается. Друг друга у них нет. И никогда не было. Кенма усмехается, ёрзая на месте в невозможности занять удобную позу. Никак не сидится спокойно: то волосы без конца поправляет, то перебирает пальцами сдавливающий грудь ремень. Не пристёгивается обычно, только сегодня всё по-другому. Нашёл отличный способ побыть с Бокуто на пару секунд дольше, когда подъедут к дому. Кажется, что это — их последняя встреча, и ни друзьями, ни приятелями им не стать. «Я спас тебя». Спас, блять, да, спасатель, только со дна на дно обратно не тащат. И в благодарность собственностью стать отказался. Обидно, правда, что Бокуто, зная всё о нём, лишил его права выбора. А Кенма с радостью — горьким отчаянием — предпочёл бы танцевать до стёртых ладоней, и танцевал бы до тех пор, пока долг по кредитам не превратился бы в ноль. Ещё и про лучшую жизнь сказать язык повернулся. Кенма, наверное, сейчас Бокуто ненавидит. Ненавидит его наивность и каждое эгоистичное «хочу», над которым никогда не посидит, не поразмыслит. Сорвётся с места в карьер, после начав захлёбываться в последствиях. Возомнит себя героем, нет… свою корысть назовёт благородством и никогда не признает, что всё разрушилось по его вине. Ещё — не спросит, чего на самом деле хочет тот, кто рядом. Выдаст свои желания за его и не поймёт, почему не слышит благодарность. Возможно, Кенма излишне принципиален. Сам со своими проблемами разобраться хочет, без третьих лиц, даже если кажется непосильным, тяжело. Злится на Бокуто ещё и за это — что жизнь упростить мог в любой момент, но неслыханное милосердие проявил только сегодня. С пафосом азартного игрока, праведностью священника, преданностью Пьеро, над которым Коломбина с Арлекином снова посмеялись. Перчинки хотел добавить, но насолил. Рассыпанные по столу крупинки сахара напоминают осколки. На пол сыплются серой пылью — весь мир будто рушится. А на пепелище — цветы распускаются вместе с сообщением: «Ты говорил, что мне не нужно искать причин, чтобы обнять тебя. Сможешь ли ты не найти причину отказать мне?» Вздыхает с облегчением: этой ночью Куроо постель с бывшим не делил. Иначе бы не посмел написать что-то такое, отчего на секунду становится легче. Даже на две. На третью — на лице появляется улыбка, которую так опрометчиво не смог сдержать. — Это он, да? — спрашивает Бокуто, отвлекаясь на экран чужого телефона. — Да, — не пытается юлить Кенма, высыпая на рану целую склянку: — Хочет приехать. — Не отвечай ему. Дай нам с ним время увидеться. — Зачем? — Извиниться. Кенма отвечает громкой усмешкой. Лицо Бокуто принимает скучающий вид, и не по себе становится: не понимает, почему реагирует именно так. Предполагает, что нервы на пределе. Или действительно забавляет, что босс просит у него о чём-то подобном. — Извиниться?.. — повторяет едко парень. — Ого. — Тебе тоже не мешает поговорить с Акааши, — неаккуратно бросает Бокуто. — Что, правда можно? — продолжает ехидничать Кенма. — Ты не врёшь? — Перестань. — Нет, Ко, это тебе нужно перестать. Не лезь не в своё дело. Хочет казаться вежливым, но забывает добавить «пожалуйста». Усугубляет, не позволяя Бокуто даже попытаться снова решить что-то за него. — Твои амбиции меня сегодня не возбуждают, — холодно произносит мужчина. — Неуместная гордость. — Ты вообще хоть иногда слышишь, что тебе говорят? — бросает на него презрительный взгляд всего на секундочку. — Сомневаешься в этом? — Сомневаюсь, блять. Бокуто тяжело вздыхает: надеется придавить в лёгких злость воздухом, чтобы не выпускать её наружу. И просит весьма тактично: — Малыш, я устал, не заводи меня. Только Кенма снова его просьбу отклоняет. — Ты рофлишь? — По-человечески прошу. — А ты так умеешь? Аварийка, съезд к тротуару и ноль на спидометре. Бокуто останавливается слишком резко, полностью забивая на других участников движения. Наверняка получает в свой адрес оскорбления, сыплющиеся в унисон с беспорядочным насилованием гудка. На Кенму поворачивается угрожающе, всем телом, локтём упираясь в сидение. Вызывает ухмылку: богачам насрать на ремень безопасности, штраф в четыреста пятьдесят долларов в лёгкую выплатят в случае чего. — В чём дело-то? Ёкает, что не я тебя ебать буду? — позволяет грубости сорваться с губ чем-то грязным. — А ты за словами как всегда не следишь, — огрызается Кенма. — А вот у меня ёкает. — Не сомневаюсь. Удобно, наверное, было трахаться то со мной, то с Кейджи. А теперь, когда один из нас минусанулся, ты предлагаешь нам с ним помириться. Бокуто разочаровано мотает головой. Потирает переносицу, на мгновение закрывая глаза, а после продолжает: — Всё-таки с криками, орами надо, да? Давай с криками, орами. — Становиться друзьями больше не актуально? — Зачем ты это делаешь? — Делаю — что? — Злодея из меня, блять. Я тебе ничем не был обязан. В моём мире это принято хавать молча. Кенма скалится, усмехаясь. Дотрагивается до Бокуто, пальцами едва касаясь его щеки, смотрит то в глаза ему, то обводит взглядом губы. Дразнится как обычно. Цепляется за каждое услышанное слово, в конце концов проговаривая: — А что ж тогда ты молча не схавал появление Куро в моей жизни? — Потому что не хотел, чтобы наше время подходило к концу так скоро. Градус напряжения тут же падает, уходит в минус, когда Бокуто прижимается лбом к его груди. Действительно ёкает, болезненно щемя. Сколько же приходится терпеть бедному сердцу… И злость, и обида деваются куда-то. Расползаются на время, пока Кенма гладит бело-серебряные волосы, аккуратно перебирая пальцами пряди. Зарывается в них носом, вдыхая запах Бокуто полной грудью. Да, он запомнит мужчину таким: пустым, потерянным, глупым и несчастным. — Перестань воспринимать мои слова в штыки, — едва различимо произносит Бокуто. — Я прошу тебя помириться с Акааши, потому что… ну, это того не стоит. Ты и так дохуя потерял, Кен. Непомерно. Не дай потеряться ещё и этому. В отличие от того, что ты пережил, это — решаемо. И зависит от тебя. — Вы говорили обо мне, да? — Акааши скучает. Рад это слышать. Правда рад. И благодарен Бокуто за… поддержку? Да, пожалуй, это можно расценить как поддержку, окрашенную тоном сочувствия. Кенма и забыл совсем, каким чутким босс может быть. Хотя бы изредка. — Ты едешь к Куро, потому что знаешь, что нужен ему сейчас? — Да. Надо, кстати, ему, наверное, встречу-то назначить, а то как он узнает, что я к нему еду. Отстраняется. На панели, что между сидениями, нащупывает телефон и набирается смелости договориться о встрече. Не сообщением — звонком. У Кенмы всё внутри обрывается, когда слышит голос Куроо, слабо искажённый динамиком и микрофоном его телефона. Вспоминает их долгие бессмысленные разговоры, заканчивающиеся обычно ни на чём и наводящие тоску друг по другу. Сам бы сейчас к нему приехал, сам бы попросил себя обнять, только Бокуто нужно время, а Кенме… Кенме в самом деле необходимо помириться с Акааши. — Отвези меня к Кейджи, — просит парень, когда чужой разговор заканчивается на договорённости встретиться в баре. — Покрепче чего-нибудь тебе взять? — спрашивает радостный Бокуто, выискивая теперь по картам ближайший продуктовый: в пачке осталась пара сигарет. — Да. Самый примирительный виски.

***

Расстаются без лишних слов, эмоций и колкостей: загрузили себя по дороге размышлениями о том, что отказаться друг от друга никогда не смогут. Связаны нитью. Не судьбы, нет. И больше кажется, что потёртой верёвкой, которая, сука, прочная настолько, что тяжесть нескольких тонн выдержит. Жаль, не измерить вес этого одиночества и печаль никогда не разобьётся вдребезги, сорвавшись вниз. Похожи. Кенма ничуть не лучше Бокуто: такой же потерянный, пустой, несчастный. Оба лишились многого и сейчас лишают себя чего-то важного добровольно. И как бы Кенма ни противился ответам в гадкой игре «Найди одно единственное отличие», оставшись наедине с собой, с мужчиной соглашается. Не стоило начинать пить виски так рано. И правда, примирительный. Реальность больше не вызывает отторжения. Мирится с ней и признаёт, что смелости набрать квартиру Акааши цифрами домофона никак не достаёт. Кенма просто ждёт, когда хоть кто-нибудь зайдёт или выйдет из подъезда, злясь на сигареты, что так быстро истлевают до фильтра. Колесо фортуны останавливается в правильном положении, когда желудок прожигает очередной глоток. Не напился, нет. Растягивает удовольствие. На одиннадцатый этаж поднимается пешком, делая несколько раз передышку на пустых балконах. Майские вечера поистине очаровывают. И скручивают мышцы в узел: хочется простоять так, с видом на бетонный город, вместе с Куроо. В высотках тоже есть своя романтика, свой уют можно найти и в ярких вывесках магазинов, а в маленькой квартирке засыпать гораздо приятнее, чем в пустом огромном доме. За временем не следит. Под алкоголем делать это бесполезно. Считает лишь, сколько раз пробьёт сердце прежде, чем решится нажать на звонок чужой квартиры. Очевидно, сбивается где-то на двадцати ударах, почти уверен, что где-то проебался в цифрах, пропустив какие-то из них. И всё-таки стучит ненавязчиво: боится, что звук звонка за дверью покажется оглушительным. Долго не ждёт. Акааши открывает быстро, от удивления вскидывая брови. — Привет, — здоровается Кенма, не поднимая на друга взгляд. — Кен… я хотел тебе написать, правда… — начинает суетиться парень. — Не надо. — …мне всё равно, что у вас с Бокуто. Прости, что я вообще тогда про него сказал. Наша дружба мне дороже всего… Прости… я не должен был себя так вести. Больно слышать подобное. Стоило бояться извинений, а не звонка — они кажутся куда более оглушительными. Кенма притягивает Акааши к себе. Жмётся к нему, гладя его по лопаткам. Обнимает, чтобы сказать: «Всё хорошо», но оно и без слов понятно. — Мне тоже… дороже всего. От ладоней Кенмы по спине пробегают мурашки. Парень маленьким таким кажется, беззащитным. Натерпевшимся говна сполна. И Акааши отчего-то будто бы чувствует, как плохо Кенме. Знает, что этот вечер для него не обошёлся без слёз: по лицу его осунувшемуся видно. Винит себя, что не смог собраться с силами раньше. Винит себя, что так долго находился поодаль. Винит себя, но растерянно произносит: — От тебя сигаретами пахнет. И слышит в ответ: — Дурная привычка. — Как ты? — Без бутылки не разберёшься. — Той, что у тебя в руках? — Да, и та, часть которой уже во мне. Выпьешь со мной? — Да. Кенма проходит внутрь. Разувается, аккуратно отставляя кроссовки в сторону, бутылку виски передаёт Акааши, чтобы ничего не мешало помыть руки. В ванной залипает на своё отражение. Замученный вид раздражает, однако улыбка от встречи с другом ситуацию исправляет: уверен, что всё наладится. Пьют разбавленный яблочным соком алкоголь молча. Комфортно и так, кажется, только отчего-то пытаются найти слова в очертаниях картин на стенах. Кенма находит их первым. — Меня уволили, — ёмко проговаривает он. — Что? — недопонимает Акааши, сжимая покрепче стакан в руке. — Бокуто сказал, что я больше на него не работаю. Выброс адреналина такой же, будто холодной водой окатили. Осознание приходит с запозданием, Акааши теряется в нём, в этом лабиринте из мыслей, где каждый новый поворот — знак вопроса. И больше всего интересует, как Кенма будет решать вопрос с деньгами, однако парень будто бы рядом с ним, в его голове. Прекрасно понимает, что Акааши хочет спросить. Потому, осушив стакан, отвечает: — Щедрые увольнительные. Акааши допивает свою мешанину вслед за ним. Разбавляет виски соком в их стаканах по новой, а после помогает Кенме выговориться. — Это конец? — спрашивает про Бокуто. — Да. Знал ведь ответ. Только когда опасения подтверждаются — легче нихера не становится. Выход найти… нужно найти выход из этого лабиринта. — Когда что-то заканчивается, что-то начинается, верно ведь? — пытается приободрить Акааши. — Верно. — соглашается Кенма. — С долгами хоть расплачусь. — Я понимаю, ты не такого хотел, но… этот исход наилучший. — Наверное, ты прав. Я закурю, можно? Кивок в ответ тоже облегчает жизнь. Курить на кухне придаёт серьёзность разговору, а вместе с дымом, кажется, в круговорот ядов проникает и надежда. На лучшее, конечно. — Интересно, обрадуется ли Куро этой новости. Изумление на чужом лице прекрасно. Кенма слабо улыбается, считывая эту реакцию Акааши. В воздухе тает дым, пропуская новый вопрос: — Что между вами? — Не знаю. Разъёб какой-то эмоциональный. Познакомился с его друзьями. — Звучит как серьёзные намерения. — Там был его бывший, и это так… сложно. Как бы не оказалось, что все слова Куро — просто неудачная попытка убедить себя в том, что ему кто-то нужен. — Выглядит так, будто это ты пытаешься найти причину не верить ему. «Сможешь ли ты не найти причину мне отказать?» — вирусится в башке не хуже надоедливой песни. Чёрт, неужели Куроо тоже в него влюбляется? — Да, ведь так или иначе всех судят по себе. — Ты его в чём-то обманываешь? — Нет, но недоговариваю — дохуя всего. — Рано или поздно тебе придётся рассказать о смерти родителей. — Да, когда он в следующий раз полетит куда-нибудь, а я словлю паническую атаку, что он больше никогда не вернётся. Блять. У меня сердце останавливается каждый раз, когда он пытается что-то обо мне узнать, а у меня жизнь кончилась год назад с первыми сообщениями, что ебучий «Боинг» пропал с радаров. От меня нихуя не осталось, Кей. Я сам о себе больше нихуя не знаю. Акааши смотрит на дым, выдыхаемый из чужих лёгких слишком быстро. Плохой знак: никакого успокоения от сигареты Кенма не получает. Да и полагать, что это наведёт порядок в его голове, — на самом деле глупо. Глупо и привычку курить называть дурной. Это не привычка ведь совсем — саморазрушение. — Но ты учишься узнавать себя заново, — вполголоса произносит парень. — Мне не нравится то, что я о себе узнаю, — дрогнувшим голосом отвечает Кенма. — Это позади. Бокуто больше не сможет так издеваться над тобой. — Думаешь, это он со мной сделал? — Ты не был таким до встречи с ним. — А что насчёт тебя? Ты-то до сих пор остаёшься собой? И Акааши задумывается. Сока в стакане оказывается многовато. Большой глоток вискаря из горла явно лучше мысли запускает. — Ну… — морщась от гадкого привкуса алкоголя, начинает он. — Чёрт, впервые хочется тебе соврать.