Золотые рыбки

Ему никак. Даже не отвратительно: не соскрести с души ничего, чтобы себя хотя бы чуть-чуть наполнить. И не то чтобы разрыв с Кенмой — конец всей жизни, просто паршиво. Паршиво оттого, что осознание ситуации никак не формируется, хоть и уверен, что по-любому их отношениям не пришёл конец. Да, трахаться, возможно, перестанут, но что-то обязательно им друг о друге напомнит. Связаны ведь болью. И пусто так, кажется. Момент прощаться всегда рано или поздно настаёт. Жаль только, что отпускать друг друга приходится не по обоюдному согласию. И с разумом война: конечно, с Куроо ему будет лучше, а оттого снова винит себя, что не может дать ему всего, что он заслуживает. В баре слишком людно даже для воскресенья. Знакомые лица раздражают. Протянутые для рукопожатия руки сводят с ума. Бокуто устал видеть всех этих людей в своём клубе, тошнит от них уже. Тошнит от себя. Тошнит от всего, что построил, от своей обители. Заебался. Как же Бокуто заебался… Видеть Куроо, сидящим за столиком с бокалом вина и нетронутым жареным лососем, тоже не вызывает эмоций. Хочется поскорее со всем разобраться. Переоценил себя — что не готов к этой встрече, понимает лишь сейчас. Запал пропал где-то между домами спального района, в котором живёт Акааши. Остался под колёсами нелёгким разговором. Развеялся по салону вместе с дымом, мыслями о том, что нихуя не готов отдавать в чужие руки Кенму. И искренне не понимает, как это так сложилось у этих двоих. Не у Кенмы с Куроо, нет, здесь всё понятно. У Кенмы с Акааши, которые делили одного любовника столько времени. Не сомневается, однако, что помирятся. В этом случае ставка на красное сыграет. Только любопытство ни одним разговором не купируется: почему так долго продержались без конфликтов, почему изначально обходилось без них. Бокуто не может поверить, что Кенма в самом деле был в него влюблён. Не может привыкнуть к мысли, что и Акааши столь драматично признался в чувствах. В конфликте интересов не оказалось победителей, и ответ сейчас кажется очевидным: обоим принёс лишь разочарование, заставив жертвовать дружбой. Даже, быть может, способен воспроизвести их диалог: — «Я переспал с твоим боссом». — «Отлично, пользуйся на здоровье». А после — Кенма наверняка сделал выводы о Бокуто и зарёкся пытаться что-то с ним строить дальше. Акааши же… Акааши поначалу правда пользовался. И такой расклад теперь вполне кажется логичным: Бокуто видел то, что хотел, потому ни с одним из них нихера не получается. И Кенма бросил бороться, потому что не за что стало. Акааши — появилось за что. Сейчас ведь и сам может пожертвовать дружбой. На чаше весов что-то будто бы знакомое до боли — юные годы втроём в постели с Юкие, но в то же время неизведанное ранее — любовь, которую из них двоих постичь дано только Куроо. Бокуто же — любить не умеет. Уже были, в общем-то, в ситуации, когда делёжка во главе всего была. Только в этот раз, увы, Кенма — не Юкие, просто так его не поделишь. И друг друга больше никогда, как партнёров, не выберут. А жаль: Бокуто бы не отказался помириться с Куроо таким образом. Тело обнажить легче, чем душу. Даже если друг на друга не встанет. По чужому лицу понимает: сообщения так усердно строчит не Кенме. Не сразу замечает даже, что Бокуто садится напротив. Уверен, если бы сказал: «Прошу прощения, ошибся столиком», Куроо бы не услышал. Только некуда больше бежать. Не к кому, вернее: Бокуто нигде не нужен. — Ни дня без работы? — произносит без интереса, устало, всё-таки обращая на себя внимание. — Да заебали уже, — злится Куроо, поднимая на Бокуто взгляд. — Плачу этим долбаёбам за то, что они без меня ничего не могут сделать. — Это до завтра не подождёт? — спрашивает лишь затем, чтобы подарить разговору хоть какое-то продолжение. — Время — деньги, друг, — бросает на отъебись, возвращаясь к рабочему чату. — Есть вещи гораздо важнее денег, — фыркает Бокуто, напоминая: — Похвально, конечно, что от проблем ты уходишь в работу, но мы оба прекрасно знаем, что так ты от них далеко не уйдёшь. — Кстати об этом. Не скажешь, откуда Кацуре известно о Кенме? Вот она — оттаивающая способность чувствовать. Толстый слой льда будто бы крошится, напряжение истирает душу до пыли. Бокуто понимает, к чему Куроо клонит. Начинает мгновенно закипать: он же не пиздабол-затейник, в конце-то концов. Ненавидит, когда его в чём-то подобном обвиняют. — Это ж Кацура, ёпт. У него везде есть свои глаза и уши. — Да, но ты гарантировал своим рыбкам полную анонимность. Разве нет? — Чувак, я чист. Я распускаю только руки, не слухи. Слухи никогда не распускаю. Куроо спокоен. Не позволяет себе перенимать настроение Бокуто. Не когда в нём почти две бутылки вина, которые до этого времени отлично отмывали душу от дерьма, которым её вчера осквернил Кацура. Однако этого спокойствия, чтобы промолчать, оказывается недостаточно. — Тогда на твоём судне завелись крысы. И на кону твоя репутация. Больше эмоций. Большей агрессией нужно топить лёд в сердце, чтобы кипело гневом, нахер. Билось, как перед смертью, нагоняя страх и пронзая дрожью. Кулаки аж саднят: так хочется разбить их о лицо чьё-нибудь. Например, тех уродов за соседним столиком, что салютуют ему стаканом с крепким алкоголем. Бокуто они ненавистны. — Одержимость больного ублюдка моей репутации не грозит. Ему поебать на меня и на мой бизнес, — не подбирает выражений мужчина. — А вот твоя репутация может пострадать, если ему это станет выгодно. — Да мне похуй на свою репутацию, — язвительно отвечает Куроо, подаваясь вперёд. — Если Кацура так легко узнал всё о Кенме, то ты с таким же успехом мог тогда просто продать мне его имя. Закуривает. Официант получает заказ на бренди, и Бокуто чертыхается про себя: не собирался напиваться раньше времени. Небольшая передышка структурирует мысли, позволяет вернуть себе самообладание. Плевать, чего добивается Куроо своими провокациями. Бокуто остаётся непреклонен: — Даже если бы ты сейчас попытался купить у меня чьё-либо имя, я бы попросил тебя подтереться этими деньгами. Я не пизжу о своих работниках. И ещё раз повторяю: Кацура больной ублюдок. Не удивлюсь, если он знает, сколько ёбаного вина осталось в твоём бокале. Дальше в тернии — пора с этим завязывать. В конце концов здесь не за этим. Куроо расслабляется, увеличивая расстояние между ними, но локтей со стола не убирает. Достаёт сигарету из чужой пачки, произнося: — Ладно. Прости. Прости, правда. Весь на взводе после вчерашнего. — Ты же не трахался с ним? — Нет. — Ну фух, хули. А то я успел испугаться. — Да нихера не фух, бро. Нихера не фух… Замученный тон и отстранённый вид выдают в Куроо замешательство. Бокуто теперь жалеет, что друг занят им, а не рабочим чатом, который держал его на плаву. — Что на этот раз? — затянувшись дымом как можно глубже, узнаёт подробности. — Семья, дети, — отвечает надломленной улыбкой. — Мать суррогатную нам нашёл. — М-м. А дорогу нахуй он не нашёл, случаем? Забывает, где находится. Отключается будто бы, погружаясь глубоко-глубоко в себя. И как в параличе сонном — никак не выбраться. Ищет спасение в официанте, который не заставляет себя ждать. Кубики льда в чужом стакане кажутся дикостью: грешно пить бренди в таком виде. Куроо пытается вспомнить, как в принципе его пить. Кажется, можно закусить лимоном или горьким шоколадом. Должно быть что-то ещё, и мужчина перебирает вариант за вариантом, что, как ступеньки: если карабкаться по ним вверх — выберется из этого ада. Вспомнить больше ничего не получается. Кроме того, что спустя бесконечность проговаривает Бокуто: — Ты же не хочешь с ним семью. Ты только что вечером написал Кенме. Кенма… Точно, он же писал Кенме. — Вы снова были вместе? — имя из уст Бокуто обжигает душу больнее, чем истлевшая до фильтра сигарета пальцы. Не подумал, что могли встретиться по работе. — Я отвозил его к Акааши, — коротко бросает мужчина. — К его другу, с которым ты спишь? Блять. Бокуто от его вопроса как будто бы даже становится стыдно: виновато прячет взгляд на дне стакана, оправдываясь, как мальчишка: — Больше не сплю. — Но спал. Ты спал с другом Кенмы, с ними двумя, и ещё говорил о какой-то там любви. Ненавидит причитания. Ненавидит, что каждый старается указать на его ошибки и никто не пытается его понять. До слёз, сука, обидно. Но Бокуто держится. Держится из последних сил. — Акааши был моим подорожником. Для тебя подорожник Кенма. Можешь даже не пытаться читать мне морали. — Кенма для меня не подорожник. — А зачем он тебе? — Ты серьёзно? — Вполне. Куроо достаёт из пачки Бокуто ещё одну сигарету. Только эту обещает себе выкурить, даже если окажется лишней: от вина голову кружит сильнее, чем от любого другого алкоголя. Однако правду за него расскажет только оно. — Подорожником для меня был бы Кацура. Ты же знаешь, как я мечтаю о семье. И она у меня могла бы быть, всё ещё может. Один звонок, и я получу всё, чего мне так не хватает. И… Кацура ведь неплохой. Он просто не умеет по-другому, понимаешь?.. — рассуждает, суетливо бегая взглядом по столу. — Ты уходишь от ответа, — замечает Бокуто, наливая себе ещё бренди. — Не ухожу. Я просто не знаю, как тебе это объяснить, — быстро затягивается, резко выдыхая. — Сам вопрос… зачем Кенма мне… Разве он уместен? — Ты любишь другого, — давит мужчина. — Нет. Ничего не осталось. — Но Кенма изначально не должен был знать, что на дне рождения Ширабу будет твой бывший. Ты хотел его обмануть. Удивляется, слыша в свой адрес что-то абсурдное. Всё ведь было совсем не так. И паника сейчас охватывает: не уверен, что должен оправдываться. — Я пригласил его до того, как узнал, что там будет Кацура… Мне действительно хотелось провести время с Кенмой. Он меня очаровал, Бо. И, знаешь… сначала мне было просто интересно, куда эти игры нас заведут. Его непокорность и дерзость интриговали. И в этих играх он будто бы примерял на себе чужую роль — таким напускным всё это было. Даже когда мы целовались… я знал, что он думает о тебе, хоть и признался, что я ему тоже интересен, — замолкает на пару секунд, будто бы открывая для себя огромную тайну мира. — Всё верно, это был просто интерес, но потом… Кенма показал себя настоящего. Когда я пришёл в универ через несколько дней после нашей с тобой драки. И когда он попросил привезти ему лекарств. И когда мы могли молчать в трубку десятками минут. Представляешь, мы могли ни слова не произнести, и нам было так… комфортно, — воодушевляется, улыбаясь искренне-искренне. У Бокуто от этой его улыбки внутри аж от зависти сводит всё. Тоже хочет такое испытывать. — Как я могу ответить, зачем он мне? Как, блять? Я просил его не дать мне уехать с Кацурой, потому что не хотел, чтобы он чувствовал себя хуёво из-за вашей ночи. И мне захотелось доверить ему и своих демонов, потому что… я испугался, что всё закончится. Мне стало страшно при мысли, что я могу его потерять. Я… — обводит глазами высокий поток с мириадами огней, — не знаю, блять, влюбился. Бокуто стискивает зубы. Понимает, что всё это время Куроо пытался подобрать слова, чтобы описать то, что испытывает. И его «влюбился» кажется таким прекрасным, живым, настоящим. Даже взгляд наконец-то искрится, блестит, не оставляя сомнений, что Куроо… счастлив? Счастлив питать эти чувства к кому-то, кроме Кацуры. Больно, однако, знать, что в голосе Кенмы ощущалось то же тепло. И должен быть рад за них, только невыносимо, сука, при мысли, что душу парня, которую он выронил на входе в клуб, подобрал именно Куроо. — Он сломлен, жизнь его пиздец поимела, — произносит отстранённо Бокуто. — Ты не заберёшь его боль. — Нет, но разделю её с ним, если он мне её доверит, — решительно проговаривает Куроо. — Ну удачи, чё. У меня не получилось. — Без обид, бро, но ты сам в этом виноват. — Спасибо, я в курсе. — Трахаться с его другом… Чё, свободные дырки закончились? Бокуто откидывается назад, внимательно смотря на Куроо. Реально вскапывает собственное подсознание в поисках причины, почему так делал. И кажется, будто Акааши вовсе не средством достижения цели был, типа, с ним если закружится, то Кенма прибежит. Дело всё-таки в другом. — А мне, может, тоже интересно было, — рассуждает он. — И если бы не ты, то, глядишь, и получилось бы чего. — А я в твоих делах при чём? — усмехается Куроо. — Я не хотел, чтобы ты отбирал у меня Кенму. Мне башню сорвало. А Кейджи… Представляешь, он хотел быть со мной. Со мной, с таким дерьмом, как я. Он. Самый святой человек из всех, кого я знаю. И я его обидел. Выглядит больше как раскаяние. Куроо действительно сожалеет, что Бокуто приходится переживать подобное. И искренне удивлён, что друг так о ком-то отзывается. В силу особенностей его утончённой натуры — первое, что приходит на ум. Однако с остальными Бокуто так себя не жалеет. И уж тем более никого не считает святым. И что изменилось с их последнего разговора о личном — неизвестно. Наверное, Бокуто просто себе врал, называя Акааши «мальчишкой для этих целей». И ошибался, когда считал, что парень просто с ним спит. — Твоя проблема в том, что ты дальше своего носа ничего не видишь, — произносит без претензий. Просто как факт. — Да, чуткости мне не достаёт, — соглашается Бокуто. — И что, вы не общаетесь? — Общаемся. Я не решался к нему приехать, хотя следовало бы по-человечески извиниться. Мы с Кенмой всё, поставили точку. И, прикинь, я реально думал поехать к Кейджи, чтобы он меня снова пожалел. А, ну да. Ничего нового. Если не сам себя, то другие. Куроо отказывает себе в неудовольствии закатить глаза. Сдерживается еле-еле. И обидно больше всего за то, что Бокуто с годами не меняется вовсе. А что они с Кенмой «всё» — обдумает позже: сейчас нельзя. Нельзя категорически. — Это твоя вторая проблема — хотеть, чтобы тебя пожалели, — продолжает пополнять список чужих недостатков. — Да. Поэтому меня последнюю неделю утешала Юкие, — легкомысленно отвечает мужчина, чувствуя, как накатывает. — Господи, — не оценивает Куроо. — Хуй у тебя в штанах не держится вообще. — Ага, моя третья проблема. Но как же она хороша в постели, а. Ты помнишь? — Помню. — Она, кстати, видела вас с Кенмой. Бесилась, пиздец. — Да, Кенма шибко хорош в этом. — Нет, не с него. Что ты опять её продинамил. Атмосферу, кажется, разряжает. Только Куроо не весело нихера. Замечает, что Бокуто на грани. Злится сам на себя за вседозволенность в общении с ним. Неправильное поведение — набрасываться на него, в чём-то подозревать и подливать в огонь бензин, когда и так полыхает всё, отравляя дымом и придавливая к земле горящими досками. — Чувак, как ты вообще? Куроо вопросом убивает. Доламывает окончательно, словно наступая на домик муравьиный: мысли в разные стороны разбегаются, вызывая зуд где-то внутри черепной коробки. Бегут, бегут, катясь по сознанию кубарем. Нихера не разобрать, ровно как и не увидеть: перед глазами плывёт, мокро так становится. «Как ты?» Как он? Как же он, блять? — Хуёво. Куроо, мне так хуёво. И ком в горле, от которого избавиться можно только криком. Бокуто хочет орать, биться в истерике, истязать себя, нанести увечья. И легче в объятиях Куроо, который моментально срывается с места, чтобы успокоить, не становится. Утыкается ему в плечо, начиная говорить самые ужасные вещи, но не проговаривает даже четверти того, что на душе: — Я не хочу жить. Я ужасен, я ничтожество. Я… жалок. У меня нихера нет. Я всё рушу. От меня все отворачиваются, а мне… так хочется быть… нужным. У самого слёзы подступают. Сердце разрывается на лоскуты. Осознание того, как Бокуто одинок, душит. Обнимает мужчину как можно крепче, испытывая отвращение к себе за то, что не знает, как избавить его от этой боли. Куроо ведь тоже одинок. Тоже из раза в раз совершает ошибки. И хуёво невыносимо делается, потому что себя говном считает. И ничем не отличается от Бокуто. Как он там ему говорил? Разбитое сердце не склеить беспорядочным блядством? Выходит, несколько лет обманывал только себя. Несколько лет пытался самому близкому казаться хорошим. — Ты нужен мне, Бо, — шепчет Куроо, зарываясь носом в его волосы. — У тебя есть я. И я от тебя никогда не отвернусь. — Нахуя я тебе? Ты же весь такой успешный, справедливый… правильный. И как же в груди от его слов щемит. Бокуто ведь совсем ничего о нём не знает. Не хотел портить свою репутацию перед ним или просто прикрывал задницу, боясь признаться в собственном греховном падении, — похуй, без разницы, значения эквиваленты. И не зависть за друга говорит — отчаяние. — Я не такой, каким ты меня видишь, — холодно произносит Куроо. — Это твоя четвёртая ошибка — видеть то, чего нет. — Да иди в пизду, бля, — всхлипывая, дерзит Бокуто, — ты лучший, чувак. Для меня ты всегда будешь тем, кого я в тебе вижу. Что бы ты ни сделал. Кто кого поддерживает — новый вопрос в слипшейся массе остальных. Отсутствие косых взглядов — демонстрация безразличия, очередное доказательство того, что в этом мире на тебя настоящего всем похуй. Противное чувство. Куроо не хочет здесь находиться. — А для меня лучший ты, — отстраняется от него, ладонями обхватывая его щёки. Для убедительности. — Поехали отсюда. — Куда? — сводит брови вместе, не ожидая от Куроо подобного предложения. — К Юкие, — отвечает, полный решимости провести время втроём, — скажешь, что никому не нужен, и ей. — Да мне ж пиздец, если я ей так скажу. — Ну, зато будешь знать, как в нас сомневаться.

***

— Ты можешь соврать мне, но себя обмануть не получится, — сочувственно проговаривает Кенма. Даёт Акааши время на ответ, хотя и без слов знает, что собой друг не остаётся. Можно назвать истинным — что говна набираешься от того, с кем ведёшься, однако Бокуто кажется исключением. Наркотиком, циркулирующим по крови; без очередной дозы — ломка. На поцелуи его с касаниями подсаживаешься, как на иглу. И ничему плохому мужчина не учит — по собственному желанию разделяешь с ним место на этих качелях. Потому что хочется. Потому что жить без его грустного взгляда не можешь. Стоило предупредить Акааши не смотреть Бокуто в глаза слишком долго. — Я будто бы заболел его тоской, — тяжело вздохнув, произносит парень, выбирая правду. — Он… не знаю… сложный. — Но ты всё равно пытаешься его понять, — помогает ему Кенма. — Да. — Зачем? Во взгляде Акааши читается недоумение. Будто бы спросил что-то настолько очевидное, что даже ребёнок догадается, как сложить части этого конструктора в один малюсенький ответ с неровными краями. Но детям играться с осколками нельзя — пальцы изрежут. Кенма ощущает, что уже накололся. — Все хотят быть понятыми, — пожимает плечами Акааши. — Ну и что теперь? — не удовлетворяется ответом Кенма. — Я знаю, ты злишься на него, — пытается разрешить ситуацию дипломатично. — Я тоже злюсь, но… он не тот, кем хочет казаться. — Блять, вот эти твои высокопарные изъяснения… — начинает раздражаться. — Почему ты не можешь говорить конкретнее? — Потому что я не знаю, как тебе это объяснить. — А нечего объяснять, Кей. Ты, бля, придумал себе его. Придумал, понимаешь? Вот всё, что ты про него говоришь, — это тоже не он. — А какой он по-твоему? Блять. Они опять ругаются из-за Бокуто. Опять приходят к разговорам о нём, потому что обоим из-за него нестерпимо больно. И по-другому не могут, покуда вместе когда-то там решили плыть в одной лодке. — Жалкий, — резко отзывается Кенма. — Ему ничего от этой жизни не надо. Вернее, нет, надо. Надо, чтобы всё было по-его. Он в рот ебал чужое мнение, чужие границы, чужие чувства. Ему насрать на всех, кроме себя, понимаешь? Он не принимает отказы и рушит твою жизнь, прикрываясь любовью. Но он никого не любит. Он не умеет любить. — Умеет, — оспаривает Акааши. — Умеет, Кен. — Допустим. Но ты не знаешь его с той стороны, с какой его знаю я, чтобы говорить об этом. — Аналогично. Проглатывает злость вместе с ебучим виски. Перебирает в голове новые темы для разговора, чтобы дать друг другу время для нового раунда. Однако контролировать себя не может. Хочет, чтобы Акааши знал это: — Да, ты прав. Ты тоже не был таким, пока не начал с ним трахаться. Что ж ты там такого тогда в нём увидел? Обидно. Акааши никогда не хотел оказываться в такой ситуации вместе с Кенмой; никогда не хотел чувствовать себя виноватым перед ним и уж точно никогда не ожидал услышать от него подобного. Не потому, что ссоры казались для них чем-то невозможным. Просто не думал, что начнут видеть друг в друге врагов, когда должны были помириться. — Ты сам не свой, — качает головой Акааши. — Насколько же тебе хуёво из-за того, что вы больше не вместе? — О, милый, мне достаточно просто похлопать себя по коленочке, — язвит Кенма, стискивая зубы. — Так почему не похлопаешь? Знаешь же, что он для тебя всё сделает. — Я хочу любить другого человека. Злость испаряется — атмосфера, кажется, накалена настолько. Однако градус снижается резко, сдавливая виски. Усталость в них пульсирует болезненно. Кровь разгоняет и обиду, приносит спокойствие душе. Оба погорячились, но в этот момент — друг другу перестают быть врагами. — Тогда доверься ему, — произносит Акааши, пальцами перебирая цепочку у себя на шее. — Делать шаг навстречу тому, кто шагает к тебе, не так страшно, как ты думаешь. — Может быть, — соглашается Кенма, закуривая новую сигарету. Протягивает другу пачку. — Ответь ему о себе в следующий раз, когда он спросит, — принимает предложение покурить. Сейчас кажется необходимым. — Постараюсь, — затягивается, улыбаясь. Наблюдает за Акааши, который от сигаретного дыма в своих лёгких даже не морщится. Наталкивает на определённые мысли. — Ты курить начал? — Купил пачку, когда мы поругались, — протягивает смущённо парень, — думал, станет чуточку легче. — И как? Заебись стало? — Не особо. Да уж, херня эта — как лечение симптоматическое. От переживаний не спасает совсем, а иной раз вообще хуже делается. Сейчас, однако, помогает передохнуть, упорядочивает бардак из эмоций до чётко выверенного результата: в душе становится пусто. Непривычно пусто. Так, что Кенма решает продолжить говорить о Бокуто. О том, что никогда у Акааши не спрашивал. — И всё-таки, что ты тогда в нём увидел? — Деньги. И опытного мужчину. Я так ни с кем не кончал, как с ним. — С этого всё и начинается. — Вы с Куроо тоже спали? Кенма давится дымом. Вопрос Акааши кажется личным чересчур. Абсурд — так смущаться с упоминания имени, когда на протяжении нескольких месяцев делили любовника. И удивляет сильно — что на вопрос о сексе реагирует так… робко. — Мы целовались-то… — аж ёрзает на месте, отводя взгляд, — пару раз. Один вообще не считается… — Ты так покраснел, — усмехается по-доброму Акааши. — Любовь, похоже, у кого-то намечается. — У кого-то, может быть, и намечается, — отмахивается Кенма. — Я серьёзно, Кен. Пусти его в свою жизнь. Он не такой, как Бокуто. — Я Бокуто то же самое сказал. «Он не такой, как ты». «Как жаль, что он не ты», — решает не озвучивать, хотя вертится на языке. Но больше не как сожаление ложится на сердце. Не как причина отказать Куроо. Руки аж к телефону тянутся, чтобы попросить его приехать, но нельзя. Перечитывает его сообщение снова, в каждом иероглифе считывая тепло. Почти уверен, что Куроо набирал его трясущимися руками. Такими же ответит ему чуть позже, а пока позволит себе насладиться этими бабочками в животе — виски оказывается не только примирительным. Акааши чувствует, что должен что-то сказать. Жаль, вместе с дымом с губ не срывается что-то умное, хоть и уверен, что Кенма это переживёт — поставленную точку с Бокуто. Восхищается другом на самом деле — самому отказаться от мужчины воли не хватит. И не радует-то, блять, что теперь в Кенме можно перестать видеть конкурента. — Эх… — тяжело вздыхает, говоря будто бы самому себе: — Не все нам подходят, не всем подходим мы. — Да, но мы все хотим, чтобы всё получилось, — продолжает его мысль Кенма. — И с кем бы ты хотел быть больше? — рассчитывает услышать правду. — Ну… — задумывается на несколько секунд, не отрывая взгляд от открытого сообщения в телефоне, — сложно сказать. Сложно в принципе понять, хочу ли я быть с кем-то. Страшно потерять голову от Куро. А он делает всё, чтобы я её от него потерял. Но я пока ему не верю: слишком уж интересный его товарищ бывший. — Твой — не менее интересный. — Да в пизду этот любовный квадрат. Хочу смотреть с тобой всю ночь фильмы в обнимку. И если мы ещё раз заговорим о Куро или Бокуто — я спрыгну, нахуй, с балкона. — Хочешь сказать, что ты не ответишь ему на сообщение? Кенма закатывает глаза. Пытается сдержать улыбку, но не выходит. Поселяется предательски на лице, а прикусить губу — напоминает об их первом с Куроо поцелуе. Как же всё-таки хочет к нему… — Отвечу. Когда закончится наш примирительный виски. — Тогда за нас, Кен. Наконец-то мы помирились.