Золотые рыбки

День проводит за подработкой. Создание лендинг пейджа помогает отвлечься от ожидания Куроо, который обещал подъехать к семи. Хотя, обещанием назвать это — слишком громко. Скорее как факт прозвучало в ответном сообщении на, возможно, обидную провокацию со стороны Кенмы. Нашёл причину ему отказать. Вескую такую, ёмкую. Только между строк: «Хочу к тебе». А вместо пожелания спокойной ночи Куроо написал: «Мне нравится жить в твоей голове». И любопытно так, чем закончилась встреча с Бокуто, раз мужчина в своих выражениях оказался таким неосторожным. Трепещет аж всё внутри. Места себе никак найти не может, скуривая сигареты до фильтра. «Довериться — не довериться» — гадание, как на цветке: какая последняя отравит лёгкие до его приезда, на то и падёт выбор. Только всё это — бред. Глупо полагаться на всё что угодно, кроме собственных желаний. Желать чего-то, однако, будто бы не может себе позволить. Не потому, что злится на жизнь и ничего хорошего от неё не ожидает, нет, даже не думает о тягостях судьбы в последнее время. Страшно демонов закормить, что вечно еду выпрашивают. Нельзя переставать их морить голодом. Не когда, по крайней мере, помирился с Акааши и поставил точку с Бокуто. Даже если над точкой этой появляется что-то изогнутое в форме вопроса. Точно знак вопроса на этом месте. Множится в геометрической прогрессии, заполняя собой сознание. Несколько нулей на банковском счету вгоняют в отчаяние: Кенма не может решить, что делать с этими деньгами, которых Бокуто перевёл больше, чем требовалось. Нет, ответ, конечно, очевиден — погасить долги и зажить если не счастливо, то хотя бы спокойно. На сдачу можно навсегда уехать из Токио. Только упрощать своё положение настолько не может — снова перед собой проявляет амбиции, ненавидя эту вселенскую несправедливость: кто-то может позволить себе всё, а кто-то вынужден поднимать крошки с пола. Злится. Надеется, что пачка закончится на «не довериться», и больше не придётся так издеваться над сердцем. Однако Куроо подъзжает к дому раньше, а Кенма специально скуривает ту, что в значении без «не». Пусть именно она отравит лёгкие последняя. Встречаются крайне сдержанно: тёплыми «привет» и смущёнными взглядами. Не как в тот раз, когда могли слышать мысли друг друга, будучи погружёнными в собственные переживания. Сейчас — больше никого для них нет; вечер — вместе и не как просьба быть рядом в момент появления бывшего, не как попытка избавиться от чувства вины за ночь с Бокуто. Разговор начать крайне сложно. Да и лишним кажется — напрягать голосовые связки. Спокойно… спокойно просто сидеть в машине, даже если Куроо никак не решается начать движение. Зато набирается духу спросить, подняв на Кенму взгляд: — Как вечер провёл? — Ну… — заводит прядь за ухо, не умея набраться смелости посмотреть на Куроо в ответ. — Нормально… Так нормально, что на пары сегодня не поехал. А вы?.. Ты? Впивается ногтями в подушечки пальцев, пытаясь содрать с них кожу: никак не получается побороть волнение. И загоняется больше с того, что в этот момент так неуместно спросил про Бокуто. Самого себя не узнаёт, переживает, что решил довериться, сеет хаос в собственных мыслях. Куроо не сдерживает улыбку: находит Кенму невероятно милым. Борется с их на двоих беспокойством, накрывая его руки своей ладонью, и шёпотом произносит: — Расслабься. От ощущения его холодных пальцев на своей коже пробегают мурашки. Хочется их согреть, переплести своими и просидеть так, пока оба в одном положении не устанут. Обвести выступающие вены на кисти, огладить костяшки. Кенме хочется его касаться. И своё «хочу» успевает осознать, лишь когда Куроо пытается вернуть свою руку на руль, а он не позволяет. Хватается за его запястье, тут же поднимая на него глаза. Они целовались всего два раза. Кенма проклинает своё желание увеличить счёт хотя бы трёх. Несмело опускает взгляд на его губы, пытаясь вспомнить, какие они на вкус. И оторваться от Куроо больше не может. Мутнеет рассудок, дыхание становится неровным… Хочет, чтобы он его поцеловал. Но Куроо не целует. Смотрит на него завороженно, не убирая с лица улыбки. Гладит Кенму по волосам свободной рукой, испытывая обоих. У самого сердце бьётся в сомнениях, лёгкие жжёт нетерпимостью, и что мешает примкнуть к его губам — разобрать не может. Всё-таки, наверное, берёт ответственность за его сообщение. «Ты же знаешь, я не могу», — читается в томном взгляде. Кенма обретает себя в его глазах, справляясь с этой дурацкой жаждой близости. Но пока. Пока справляется. В конце вечера готовится потерять от Куроо голову. — Ты не ответил, как твой вечер, — напоминает он, отпуская его руку. Куроо сразу же становится не по себе: будто бы пусто, холодно. Однако приятно — ощущать след от его ладони на себе. Нежность обвивает запястье. — Мой вечер… — повторяет, пытаясь достать из воспоминаний хоть что-то, — пиздец. Тоже на работу не поехал, тяжеловато утром было. Хочет спросить про Бокуто, типа, всё ли с ним в порядке, сколько драмы вылилось в стаканы вместе с алкоголем и дал ли он Куроо своё благословение. Однако тут же отдёргивает себя, интересуясь другим. Вернее, состояние другого становится важнее всего: видел, что творилось с Куроо после разговора с Кацурой. — Тебе… стало легче? — не умеет в тактичность, а оттого снова впивается в пальцы ногтями: боится показаться навязчивым. — Да… — переключив передачу на автомобиле, отвечает мужчина, задумываясь, — да, легче. Прости, что тебе пришлось в этом участвовать. — Он сказал тебе что-то ужасное, да? — позволяет себе ещё один вопрос Кенма. — Или ты расстроился, что не смог его выбрать, потому что там был я? Куроо усмехается, покачивая головой. Никак не привыкнет, что Кенма видит его насквозь; что даже в самых тёмных уголках души находит то, что очень хорошо спрятано. И не то чтобы на каждый его вопрос хочется ответить: «Да», просто, если быть честным, Куроо питает некоторое сожаление. Но не за сделанный выбор. За то, что Кацура не согласился создать семью раньше. — Нет, он говорил мне прекрасные вещи, — тоскливо протягивает Куроо. — Значит, второе? — спрашивает Кенма с неким разочарованием. — И не второе. Я больше никогда не выберу его. Хочет сказать что-то ещё, избавить их обоих от этой неловкости, но слова не идут. Даже тему ни на какую другую сменить не получается: голова после вчерашне-сегодняшнего тяжёлая. И рядом с Кенмой впервые ощущает себя неуверенно. Ломает обоих, и сколько же много чувств внутри… — Это… грустно, — помогает ему парень, рассуждая будто бы о чём-то личном, — не иметь возможности быть с тем, кого любишь. — Да. Но когда рядом с тобой тот, кто тебе очень нравится… — заминается, потому что совсем не знает, как это выразить словами. — Что тогда? — смущается Кенма, не выдерживая этой паузы. — Это… это… ну… непередаваемо, в общем. Вот так, как сейчас. Лучше бы оба молчали… Щёки начинают гореть, и в жар моментально бросает. Захлёстывает и удивление: Кенма не понимает, как может смущаться настолько сильно; как Куроо может говорить что-то подобное… почему вообще такое говорит. — Ты только что признался, что я тебе нравлюсь? — уточняет на всякий случай, не зная, какой ответ надеется получить. — Я лишь поддержал разговор, чтобы мы прояснили ситуацию с Кацурой, — быстро ориентируется в ситуации мужчина. — Меня и его, нас с ним, больше никогда не будет. Я не хочу, чтобы ты думал, что я о чём-то жалею или пользуюсь тобой. Или пытаюсь тебя обмануть. Или делаю так, чтобы ты был рядом, когда мне плохо. Я не буду с тобой так поступать. Ты мне правда важен. Будто бы разом на все вопросы отвечает. «Я не Бокуто», — считывается в его словах, и снова это приятное ощущение появляется в груди, как тогда, когда болел, а Куроо обнимал со спины и гладил. Он правда здесь, рядом, сердцем и душой. Либо Кенма слепо в это верит, проводя бесконечные параллели с Бокуто, который с ним был только телом. И заебало, блять. Правда заебало их сравнивать. А «ты мне важен» — гораздо… гораздо показательнее, чем то несерьёзное признание в симпатии, которое ни к чему не обязывает. Слова в таком случае не подтверждаются действиями, а Куроо, кажется, уже столько всего сделал для Кенмы. Показать, что может быть по-другому, — уже много, по крайней мере. А у Кенмы каждая мера — крайняя. Снова обдирает пальцы, не останавливаясь, даже когда на кутикуле появляются маленькие ранки. Куроо пытается бороться с этим эффективнее. Берёт руку Кенмы в свою и не отпускает. Улыбается, когда парень сжимает его ладонь крепче. Спокойно. И хорошо. И приятно. Кенма никогда не думал, что просто держаться за руки — приятно. Никогда не хотел касаться кого-то так же. Никогда в этом «после», наступившим со смертью родителей, не считал себя достойным жизни. Обычной, не лучшей, как высоко оценил её Бокуто. И это никак не остановить — никак не перестать влюбляться в Куроо всё сильнее с каждой мыслью о нём. Особенно этой, когда он так близко, поглаживает его пальцы, касаясь кожи нежно-нежно. Расслабиться, правда, не выходит, как бы ни пытался: сомнение отрывает бабочкам крылья. Боится довериться, боится доверить себя, потому что больно всё ещё. Защитный механизм или инстинкт самосохранения… Страшно самому причинить боль, потому что просьба Бокуто не погубить Куроо, блять, как попытка взять с Кенмы обещание, даже если он избежал этого слова в их разговоре. Но ведь пока они касаются друг друга, об этом можно не думать?.. — Значит, ты не пошёл сегодня на работу, — отвлечённо произносит Кенма, — как же там все без тебя справляются? — Завтра узнаю, — отвечает мужчина, невольно бросая взгляд на экран телефона. Наверняка за вечер накопилось под тысячу оповещений. — Ещё в какой-то день надо в универ к вам заехать. — Мне, кстати, всё ещё интересно, какие дела в твоей компании, раз ты решил обратиться к студентам, — разбавляет обстановку ехидной ухмылкой. — Мои дела идут в гору, — проговаривает Куроо, поворачиваясь на парня, — после большого кризиса — ещё больший подъём. — По такой логике следующий провал окажется ещё масштабнее, чем был до этого. — Прогнозы на следующий квартал утешительные. Этого достаточно, чтобы не делать себе мозг возможными неудачами. Определённый процент их, конечно, всегда имеется, но мы постараемся избежать неприятностей. В конце концов в собственную безопасность я вложу миллион долларов. Считай, куплю идеи студентов. А это не так много, да? Чтобы уверенно продержаться на рынке ещё три месяца. — Если ты решишь купить мою идею, я тебе её не продам. Идёт на принцип. Не то чтобы серьёзен, просто лишний раз подразнить Куроо возможности не упускает. И раскрывает себя, когда начинает вырисовывать на его кисти узоры. Оглаживает костяшки, как хотел. Проводит по выступающим венам. — И каковы твои условия? — подыгрывает ему мужчина, стараясь фокусироваться на дороге. Это сложно, ведь от его касаний даже тело немеет. Чего говорить о разуме. — А вот нет никаких условий, — продолжает играть с ним Кенма, — но ты можешь предложить свои. Вдруг меня что-то заинтересует. — Значит, у меня всё-таки есть шанс? — Возможно, появится. Если мне будет с тобой не скучно. — А вот и условие появилось. Начинаю привыкать к твоим «если». — Пока ты привыкаешь к моим «если», твои шансы близятся к нулю. Куроо уязвлённо хмыкает, находя красный свет светофора очень к месту. Можно получше разглядеть этот милый румянец, что так красиво лежит у Кенмы на щеках, и подумать о чём-то таком, отчего самому неловко делается. — Какой же ты… — недоговаривает, посильнее сжимая его руку в своей. — Какой? Охуевший? — припоминает ему его же слова Кенма. — Охуенный, — вносит свои правки Куроо, почти теряя голову при мысли, что сейчас может вот так легко его касаться. Кенма, однако, этой возможности его лишает. Жарко из-за него, а справляться с этим всем, что внутри, становится невозможно. Убирает свою руку, торопится поправить выбившиеся пряди и возмещает пустоту в ладони телефоном. Больше никакого Куроо настолько рядом. Хотя бы следующие пару минут. — Куда мы едем, кстати? — спрашивает дёргано, стараясь угадать, в какой точке города находятся. — Ко мне, на ужин, — отвечает, всматриваясь в оставшиеся секунды светофора. — Хочешь проверить, сможешь ли сказать мне «нет»? Впивается в руль со всей силы — никак не ожидает услышать этот вопрос. Вернее, нет, что-то в таком духе — вполне привычное явление. Но не когда весь на взводе сам. — Всё ещё интересно, как долго я могу быть сдержанным? — отсылается на их первый разговор в неформальной обстановке. — Сколько угодно, Кен. Сколько угодно. От упоминания своего имени пробегают мурашки. Так его называет только Акааши, и непонятно, почему внутри всё сжимается: то ли авторские права друга нарушены, то ли нежность эта в голосе с ума сводит. Благо, вовремя вспоминает, что каждая мера у него — крайняя. И остановиться уже никак не может. — А если твоё «сколько угодно» достигнет предела? — Я скажу тебе «да», — не сопротивляется Куроо, — только ты влюбишься в меня сильнее. Разве не эту причину ты нашёл, чтобы мне отказать?