Золотые рыбки

Вести спор в собственной голове и проигрывать, не находя аргументов для дальнейшего сопротивления себе, не то чтобы как-то злит — скорее утомляет. Кенма признаёт, что Куроо слишком хорош, не уступает нисколько и изводит даже больше того, что можно считать допустимым. Абсолютно новый опыт, а за те недолгие полтора месяца их общения не успел привыкнуть к игре на равных. Смущается сейчас, не находя, что ответить. Да и разговор в принципе как-то больше не клеится. У них. Куроо отлично справляется с этой неловкостью, что нависает между ними чем-то изматывающим, разговорами с сотрудниками, которые за последние полчаса позвонили семь раз. Кенма считал. Восьмой звонок сбрасывается с тихим: «Блять». На девятом Куроо ставит телефон на авиа. — Заебали. — Кажется, к тебе мы не доедем, — безразличным тоном комментирует Кенма. — Доедем, — уверенно отвечает мужчина, — сегодня нам больше никто не станет мешать. — А если что-то срочное? — Это не твоя забота, не переживай. — Как скажешь. И лучше бы сейчас им мешали. Куроо бы не молчал в охуенные перерывы между разговорами на отвлечённые темы, которым никак не получается дать развитие. Кенма бы снова старался не вникать в проблемы сотрудников, что с окрасом сарказма охарактеризовал как «очень серьёзные». Да и что он понимает в них в самом деле: так, всего лишь чуть-чуть разбирается в программировании, а на арене мирового рынка даже самая мелочь может оказаться фатальной. Ещё, конечно, сбивает с толку — что Куроо особенно хорош в том, что делает. Кажется, во всём, но когда он разгребает проблемы своей компании, зная решение каждой, мурашки от восхищения не удаётся сдержать. Вернее, не удаётся их предотвратить. Кенма, быть может, не отказался бы сотрудничать с Куроо не в рамках универа. Жаль, ему это не интересно настолько, чтобы спросить: «А в твою компанию можно попасть через постель?» Да и вообще сейчас неуютно себя ощущает для подобных вопросов. В голове снова слишком много Куроо, страхов, загонов, что коррелируют между собой. Расслабиться не может, готов вот-вот психануть, когда движение на мосту превращается в охуительно затруднительное, и все машины стоят, не двигаясь, в ожидании, когда кто-нибудь что-нибудь сделает с этими фурами, что на аварийке перекрывают движение. Но… — Всё в порядке? …его прикосновение приводит в чувство. На душе становится в разы спокойнее, хоть и за эти пару секунд, что Куроо держит его за руку, успел морально себя и уничтожить, и починить. Шкала напряжения сбрасывается до нуля. Резкое падение стрелки отдаёт в виски и сердце, однако ему наконец-то хорошо; ему долгожданно уютно. — Да. — Можно закурю? — Ты условие знаешь. Знает. Помнит, что Кенме тоже нужна сигарета. В машине, правда, курить не любит: раздражается с запаха дыма, который надолго потом зависает в салоне. Сейчас — мера вынужденная. Надеется так сгладить ситуацию и сделать ему легче. Понимает, почему его ломает. Самого потряхивает рядом с ним. Одна из причин любить Токио — оперативное решение проблем, возникающих на дороге. Даже не успевают докурить до фильтра, как впереди стоящие машины начинают ехать. Пусть и по жалким сантиметрам. Классическая ситуация. И Куроо это точно так же раздражает, как и Кенму. Особенно когда до дома от силы ещё три минуты ехать. С учётом объездной дороги с моста к комплексу элитных жилых домов. В центре города. С видом на Сумиду и на этот самый разводной мост. С тачками за миллионы иен, обставленными возле ресторанов. Кенме не по себе делается, становится ещё неуютнее — аллергия на роскошь и понты, хотя, гуляя с бывшим в этой части Токио, хотел оказаться внутри одного из таких домов. Из любопытства, какой вид открывают панорамные окна. Быть может, Куроо знает. Хочется попросить рассказать его об этом, однако мужчина паркуется у самой первой высотки, что на въезде в район, и устало произносит: — Мы приехали. Кенма в удивлении вскидывает брови, не понимая, почему слова Куроо вызывают такую реакцию. Почему в принципе это его впечатляет — мысль о том, что вечер они проведут именно здесь. — Я думал, ты живёшь за городом, — пробегаясь взглядом от дома к дому, проговаривает Кенма. — Мне больше нравится жить в квартире, — отвечает Куроо, выходя из машины. Обходит её спереди, чтобы открыть дверцу парню. Кенме за это неловкое мгновение удаётся испытать какое-то невероятное чувство предвкушения и, возможно, такого тёплого удовольствия, что розовым появляется на щеках: вчера ему безумно хотелось раствориться в атмосфере Токио вместе с Куроо. Сегодня — такая возможность предоставится. Исполняется уже. — Спасибо, — не скупится на благодарность, когда мужчина подаёт ему руку. И отпускать друг друга больше не хочется. Кенма неуверенно смотрит на Куроо, будто бы бросая ему вызов, сможет ли он не опустить его руки, пока не окажутся в парадной, где их наверняка встретит консьерж. В таких домах ведь не обходится без консьержа. Как и, скорее всего, без взятки, чтобы на видеокамеры не попало, как кто-то очень влиятельный провожает до своей квартиры молодого мальчика. В общем-то, поймёт, если Куроо струсит и попытается спасти свою репутацию. Заранее готовит колкость куда более едкую, чем обычно, только мужчина его не отпускает. Переплетает их пальцы, расслабленно ведя за собой. И в парадной никакому консьержу не даёт взяток. Перекидывается с пареньком лишь парой фраз в духе: — Непривычно, что вы возвращаетесь так рано. — Надо же когда-то отдыхать. И ничего более. Кенма мог бы подумать, что Куроо часто приводит кого-то к себе домой или что эта квартира предназначена для одноразовых постельных свиданий, но кажется, почему-то совсем отчаянно кажется, что он не такой, хотя наверняка знает: такой. Все такие. Пусть не сейчас, не вчера, не завтра, но такой, может быть, всё остальное время. И так давят эти мысли. Хочет свои убеждения назвать ошибочными. Или получить гарантию, что, пока они пытаются что-то построить, Куроо не трахает никого на стороне. И не трахал никого в последнее время. Собственно, поэтому и не сдерживается: не хватает терпения одному это переварить. — Ну и? Как часто ты приводишь сюда кого-нибудь? — спрашивает, однако, без издёвки, серьёзно, без намерения подразнить. — Почему ты думаешь, что я привожу сюда кого-нибудь? — даже не пытается сделать вид, что вопрос его не задевает. Задевает, несомненно. Но не самолюбие — сожаление, что тлел в омуте блядства после расставания с Кацурой, чтобы не так больно было. — Просто не поверю в твою непорочность. — Все мы не без греха, Кенма. Разница лишь в том, что кто-то выбирается из того говна, в которое себя загнал, а кто-то в нём тонет ещё больше. Звучит несколько… грубо? Зато убедительно. Действительно убедительная гарантия того, что Куроо ни с кем не спит. От этого, правда, ещё совестливее делается: Кенма ведь с Бокуто провёл ночь, будучи заинтересованным в другом мужчине. С другой стороны, он ведь ничем ещё не был ему обязан. Как не обязан и сейчас. Да и Куроо, в общем-то, тоже. — Согласен, — поддерживает его слова. — Просто… это было бы тупо, да? Что-то пытаться друг с другом, но при этом друг друга обманывать. — Конечно, — поглаживает с особой нежностью его костяшки, стараясь не вспоминать о Бокуто. — И я не ухожу от ответа. Ты первый, кого я пригласил в эту квартиру. Не так давно переехал. Года, наверное, даже нет. Приятно, если честно. Куроо удалось этим его впечатлить. И смутить — не меньше. Огромное, без единого изъяна в виде пятнышка, зеркало в лифте совсем слов каких-либо лишает. Кенма смотрит на их отражение, стесняясь задерживаться долго взглядом на Куроо, но в то же время оторваться не может. Слишком противоречиво красиво они смотрятся вместе, а ещё — так непривычно, что мужчина не в своём деловом костюме и выглядит так обманчиво просто. Лифт как назло долго тянется до двадцать девятого этажа. Медленно, изводяще. Снова не хватает терпения, от волнения некуда себя деть, и Куроо в который раз наводит свои порядки, предлагая: — Давай сфоткаемся. И достаёт телефон, ожидая согласия. Кенма ему его даёт, тут же об этом жалея. Но жалея так, скорее формально, ради приличия и того, чтобы пофыркать на Куроо за последние убитые нервные клетки, когда он подходит к нему сзади и одной рукой прижимает к себе, обнимая за шею. Кенма кладёт руки ему на предплечье, цепляясь за мужчину, как за опору в момент потери равновесия. Смеётся, протестуя, когда он тянет его на себя. — Как же мне нравится, как ты улыбаешься, — с некоторым восхищением в голосе рецензирует получившуюся фотографию Куроо. — Повторяешься, — безэмоционально отвечает Кенма, надеясь, что это поможет унять дурацких бабочек в животе. Мужчине, однако, всё равно удаётся его расслабить. Стесняется уже, по крайне мере, не так. Правда, до той поры, пока не оказываются в просторной двухэтажной квартире. Предполагал, разумеется, предполагал, что даже пыль на шкафах будет золотом отливать, но тот минимализм и прекрасные чёрные оттенки в интерьере совсем не вяжутся с тем образом, что был у Кенмы в голове. Здесь… приятно. Уютно. И от запаха Куроо, коим так беспощадно пропиталось пространство, голову кружит. Кенма проходит по широкому коридору, попадая в гостиную. Осматривает всё с интересом, без отвращения. Вообще никакой неприязни нет, только восхищение видом из панорамных окон, на которых, как и на зеркале в лифте, ни одного изъяна нет, даже дождевой капельки, иссохшей на солнце. Интересной формы диван, который Кенма про себя окрестил двусторонним, с мягкими декоративными подушками подселяет в голову дурацкие мысли. И этот камин, что напротив одной из сторон… Зимой, наверное, здорово пережидать противный дождь со снегом, сидя перед ним в трёхножном стуле, оббитым кожей. Люстры напоминают золотые паутинки, в которые по неосторожности угодили светлячки. Красиво. Потрясающе красиво, а балкон с узорчатыми перилами… Кенма действительно когда-то мечтал оказаться на одном из таких. И вскоре окажется. Не сейчас. Чуть позже, когда совсем не по себе сделается из-за Куроо, который садится на диван, откидываясь на подушки. Парень занимает место рядом с ним. На незначительном расстоянии. — Красивая квартира, — вполголоса произносит он, глубоко вздыхая: надеется успокоить сердце, что колотится бешено. — Спасибо, — отвечает Куроо, поворачиваясь на Кенму всем телом. Смотрит на него неотрывно, перебарывая желание его коснуться. Не хочет усугубить. — Останешься до завтра? — А чем ты хочешь меня до завтра занять? — прикусывает губу, напоминая себе вернуться в реальность: навязчивой мысли прижаться к чужой груди нужно противостоять. — Есть пожелания? — Определённо. Снова напряжение виснет. Щёки горят сильно-сильно, заставляя париться, покраснели ли они вообще или Куроо, дай Боже, не видит, как смущение вот-вот подчинит себе ещё и тело. Бесит. Как же, блять, злит, что чувствует что-то подобное, находясь рядом с ним. Что чувствует в принципе. К нему. Что-то. — Готов их выслушать, — хриплым голосом отвечает Куроо, не подразумевая ничего такого. И надеется, что Кенма тоже не начнёт. Иначе станет в разы сложнее. — Давай всю ночь смотреть тупые видео про котов, а утром снова никуда не поедем, — подыгрывает ему, потому что сердце большего не выдержит. Пока не выдержит. Куроо смеётся, а в очередной неловкой паузе целует Кенму. В том сценарии, который пишется искушённым мозгом. В жизни — ищет поводы, чтобы не согласиться. Находит. Но даёт обещание. — На следующих выходных я отвезу тебя в одно волшебное место, и нас будут ждать два утра, в которых мы никуда не поедем. — И что это за место такое, где у тебя будет целых два утра? — спрашивает недоверчиво. — Целых два утра, два дня и две незабываемые ночи, — отвечает на его вопрос мечтательным тоном. — А утро и день будут забываемыми, что ли? — ухмыляется Кенма. — Запомнятся мне на всю жизнь. Слишком близко. Куроо, чёрт возьми, так невероятно близко, что накрывает сильнее, чем когда хотел ощутить его губы на своих буквально час назад, когда сел к нему в машину. — Мда, прибалтывать ты горазд, — уязвлённо хмыкает, вставая с дивана. — Где там обещанный ужин? — Сейчас приготовим, — не протестует Куроо. — Надеюсь, ты любишь ризотто. — Вот и узнаем, — обводит взглядом первый этаж, — никогда не ел. А где можно помыть руки? Мужчина провожает в ванную комнату. Не задерживается здесь надолго, предоставляя Кенме возможность побыть одному. Хочется верить, что не намерено, что хотя бы на нём из них двоих это волнение не сказывается. Отражение в широком овальном зеркале показывает нелицеприятный вид. На настоящего себя смотреть не нравится, противно. Образ влюблённого человека не смыть, как макияж, водой, и по-новой не нарисовать безразличие. Искры в глазах не скрыть ни одними линзами. Не удастся и телу приказать на касания не реагировать, что обжигают, как оголённый провод. Кенма не понимает, искренне не понимает, что такое с ним происходит. Любил ведь когда-то и влюблялся: приходилось переживать эти чувства, опыт есть. Но почему… почему от Куроо сейчас так кроет? Всё ведь в голове. Не в сердце, нет. Его если не обмануть, то утешить можно, отвлечь. Это разум отключить не получится. Никак не перестать себя накручивать, никак не перестать выдумывать какую-то зарождающуюся любовь между ними. Её ведь нет. Нет. Нет. Нет… Ничего между ними нет и не будет. «Кенма, остановись. Кенма, подумай: зачем ты нужен богатому мужику. Кенма, предположи: какая ты у него игрушка по счёту. Кенма, вспомни: в отношениях с отцом у тебя всё было хорошо. Почему тебя тянет на тех, кто значительно старше?» «Кенма, выйди уже, блять, из ванной». Розовые очки оставляет у зеркала. Хоронит румянец на щеках в отражении. Они просто поужинают. После — Кенма попросит вызвать такси и не сомкнёт глаз до утра в попытках убедить себя оборвать с Куроо все связи. Уволен к тому же. Нехер видеться с бывшими клиентами. Садится на высокий стул молча. Предвкушает начало незамысловатого разговора, но Куроо увлечён рисом, который промывает под струёй воды целую, кажется, вечность. Поехать в ресторан было бы проще, не пришлось бы заморачиваться настолько сильно, чтобы удивить Кенму навыками готовки. И эта мысль, что Куроо готовит для него, просто, блять, до мурашек пробирает. И та, что воздух слишком вкусно его парфюмом пахнет. И та, что через десять дней они проведут выходные вместе. Особенно эта, да. Именно эта мысль лишает самоконтроля. — Пойду покурю, — убеждаясь, что пачка в кармане, произносит Кенма. — Ты можешь курить здесь, — заканчивая с рисом, отвечает Куроо. — Воздухом подышать свежим хочется. Не тобой. Зря создавал условия, чтобы выйти на балкон. «Когда» наступает слишком резко, хотя вполне ожидаемо. И пусть его продует до грёбаной боли в горле и температуры под сорок, чтобы встать с постели не мог следующие две недели, чтобы повод появился отказаться от выходных, в которых произойдёт непоправимое. Пусть продует. Даже рукава подтягивает к локтям специально, позволяя ветру тревожить волоски на руках. Вид вечернего Токио сбивает дыхание. Разноцветная подсветка моста невероятно красиво отражается от Сумиды, напоминая что-то волшебное, сказочное. Машины с высоты двадцать девятого этажа кажутся такими нерасторопными, ползут еле-еле под яркими огнями. Окна высоток напротив отражают городскую суету. В них — романтики даже больше, чем в спокойном тихом спальном районе, и пелене дыма, застилающей взор совсем на немножечко, наконец-то удаётся расслабить перегруженный мозг. Внутренняя драма прерывается на антракт: главному герою необходим отдых. Главному герою необходимы объятия Куроо, который тоже выходит на балкон, аккуратно-аккуратно обнимая со спины. Не как в лифте, когда мгновение показалось мимолётным, а аргумента «Для фото» хватило сполна. Сейчас — явно надолго, если не пресечь попытку поверить, что это что-то значит. — Ты слишком близко, — решается произнести вслух то, что давно было пора. — Мне отстраниться? — спрашивает мужчина так, будто ему это действительно важно. «Да. Да, блять, да. Не трогай меня. Не надо». — Нет, — срывается с языка. Куроо усмехается, прижимая парня к себе покрепче. Подносит из его рук к своим губам сигарету, делая глубокую затяжку. Невзначай поглаживает холодные пальцы. — Что не так? — опьяняет вопросом на ухо. — Почему ты так напряжён? — Расслабишься с тобой… — фыркает Кенма, чувствуя, как недостроенная башенка безразличия ломается. Становится хорошо. — А я с тобой наоборот расслаблен. Вообще ни о чём не думаю. — А стоило бы. — Да? И о чём же? — О том, чтобы не распускать руки, например. Куроо хмыкает, носом зарываясь Кенме в волосы. Новый вид зависимости — то, как вкусно они пахнут. Только не такой пагубный, как курение. — Не буду, если попросишь. — Знаешь ведь, что не попрошу. Конечно. Знает и это. Не из излишней самоуверенности, нет, ни в коем случае. Просто чувствует, как они необходимы друг другу; что тянет так сильно не из банального, обесценивающего всё интереса. Куроо себя в этом не обманывает. Надеется, что нет. — Ты спрашивал, что я люблю, — снова не выдерживает молчания Кенма. — Смотреть на ночной город — одно из. — Я навсегда это запомню, — благодарно отвечает Куроо. Кенме от его рук на себе становится жарко. Ветер предательски распаляет ещё больше. Рассыпется по нему вот-вот, как пепел с истлевшей сигареты. Закружится в нежных порывах над нелюбимым Токио, застыв на водной глади Сумиды… Вот бы так и было. Только жаль, тлеть придётся бесконечность. — Я думал, ты повезёшь меня смотреть на машинки, — обращая взгляд к небу, произносит Кенма. Луна сегодня невообразима. — В следующий раз, — даёт обещание мужчина. — Сегодня мне хотелось провести с тобой время именно так. — Мне тоже хотелось провести с тобой время именно так. Вчера этого не хватало. «Не хватало тебя». — Просто позвони мне, когда тебе этого снова будет не хватать. Я приеду. — Позвоню, когда ты окажешься в какой-нибудь Италии. — В этом случае будет проще взять тебя с собой. — Предпочту отказаться. — Самолётов боишься? Кенма напрягается. Вопрос заставляет сжаться, воспоминания просятся наружу вместе с неприятным покалываем в желудке. Ненавидит самолёты панически. Панически боится не справиться с эмоциями. — Типа того, — отвечает сквозь зубы. — Я тоже их боюсь. Всегда страх такой тупой не приземлиться, — просто делится своим ощущением от перелётов Куроо. Просто делится. Делится и тревога внутри на преодолимую и ту, которую срочно нужно запить. Залить стаканом виски, к примеру, который вчера помирил с Акааши. Кенма не может о таком говорить. Потому отстраняется, оставляя этот разговор на распоряжение ветру. — Пошли обратно. Куроо понимает, что случайно затронул в чужой душе то, чего не следовало. Любопытство ядовитым укусом пронзает вены, циркулирует навязчиво по крови, вызывая зуд под кожей. Узнать о Кенме всё ведь ничего не стоит. Разве что, нескольких секунд, чтобы открыть конверт со всей о нём информацией. Только Куроо в последний момент бросил его в кипу других ненужных бумажек. И сейчас даже рад, что не позволил себе так нагло вторгнуться в его жизнь. Всему своё время. Если Кенма решит довериться ему, он и так главное узнает. В квартиру возвращается, только когда докуривает свою сигарету. Застаёт Кенму на кухне, распивающим вино из горла, которое предназначалось для ризотто. Невольно улыбается, не сумев найти причин такой реакции, и достаёт из шкафа бокалы, ставя их перед парнем. — А что, элита из горла не пьёт? — ухмыляется Кенма, едва не морщась от горечи. Белое сухое явно не его. — Гордая слишком? — Хочу налить тебе другое вино, — поясняет Куроо, аккуратно забирая бутылку из его рук. — Это только для готовки. — Ах вот оно что. Да, конечно, налей мне другое, это же пить невозможно. И не дай Боже оно будет не за лям долларов, не с французских винокурен и не… красное. — Хорошо. Куроо ненадолго оставляет Кенму одного. Четыре больших глотка вина першат в горле, зато начинают вплетать свои успокаивающие сети в голову, чтобы уберечь разум от лишних перенапряжений. К чёрту загоны. К Дьяволу — просьба дать греху случиться. Иначе зачем Кенма здесь. Зачем он ещё Куроо. — Пятьсот тысяч долларов, Франция, красное. Подойдёт? — возвращаясь, просит оценить его выбор. — Ты издеваешься? — выгибает недовольно бровь. — Яккун подарил пару лет назад. На аукционе выиграл. Появился повод открыть. — Подари её победителю вместо гранта. Глядишь, ещё дороже продаст. Куроо шумно усмехается. Умело расправляется с пробкой на бутылке, разливая вишнёвого оттенка терпкую жидкость по натёртым до безупречного блеска бокалам. Протягивает один Кенме, задумываясь над тостом, как вдруг слышит обескураживающее: — Не на брудершафт? — дразнится парень, придвигаясь чуточку ближе. — Боюсь, ты не сможешь выпить залпом бокал, — бросает вызов Куроо. — Нет, ты не этого боишься, — протягивает так издевательски-сладко, что никак не спросить, в чём же дело. — А чего же по-твоему? — Что поцелуями дело не ограничится. Куроо винит себя за потерянную бдительность. Не врал ведь, когда говорил, что с ним расслаблен. Расслаблен и телом, и головой, и сердцем: спокойно с ним. Было. Когда он так не смотрел. Сейчас — взгляд его насмешливый переворачивает душу. И в мысли непотребства транслирует. — За тебя, — наконец находит за что выпить. Делает пару глотков, смотря заворожённо на Кенму. Неотрывно. Даже не моргает, боясь упустить его на мгновение из вида. И как бы сильно парень ни смущался, зрительного контакта не прерывает, думая про себя, насколько же это вино вкусное. Сладковатое, тягучее и будто бы плотное, как гранатовый сок: такого много за раз не выпьешь. Лёгкость, с коей оно стекает по горлу, обманчива, а возникающее следом головокружение — удивительно. Сколько же осталось глотков до безрассудства? Кенма не может посчитать. Зато наверняка знает, сколько шагов отделяют их с Куроо. Три. Чуть больше метра. И интерес такой глупый: как мужчина может так легко увлекаться продуктами, когда после вина им вот-вот начнёт общаться; как он может увеличивать расстояние между ними, когда его нужно наоборот уменьшать. Уменьшается, однако, не расстояние. От вина в бокале вскоре остаётся лишь одна большая капля на дне. Куроо к этому моменту только-только заканчивает измельчать лук. Девяти глотков для безрассудства оказывается мало, но для того, чтобы перестать считать их отношения огромной посредственностью, — достаточно. Кенма почти готов забыть о последствиях, которые наверняка пойдут за ним в следующий день; не дадут покоя и послезавтра; лишат сна на всю неделю, потому что с ним поставить точку сложнее, чем с Бокуто. Хочется курить. Собственно, в пагубном желании себе не отказывает, только в этот раз пользуется разрешением не выходить на балкон. Да и без Куроо смотреть на город не так интересно. Крепкая дружба сигаретного дыма с алкоголем определяет каждую мысль-одиночку как мусор. На складе пьяного бреда начинает появляться всё больше призывов к действию. Кенма пытается их заглушить, произнося: — Налей мне ещё. И поступает крайне опрометчиво: они становятся громче. Куроо — ближе, когда тоже решает перекурить прежде, чем начать готовить. И так необходимо знать, о чём он думает. Хочет ли прикоснуться к Кенме так же, как к нему хочет прикоснуться он. Хотя бы это. Хотя бы это хочет знать, потому что невыносимо — быть так близко друг к другу и бездействовать. И щёки так от вина горят… — Жарко, — произносит Кенма как факт, чтобы Куроо с этим что-то сделал. — Футболку дать? — спрашивает, находя это решение проблемы единственно верным. — Да. Куроо оставляет сигарету в пепельнице. Просит пойти за ним на второй этаж, обосновывая это тем, что наверху гардеробная. Умалчивает, что гардеробная в спальне, и Кенму при виде огромной, безупречно заправленной кровати бросает в дрожь. Они ведь запросто могут провести оставшийся вечер и ночь здесь: плевать на ужин. Насколько мягко им будет — интерес безумный. Хочет его. Как же Кенма его хочет, но Куроо приглашает его в спальню действительно только за тем, чтобы дать футболку, а потому, кроме благодарности, парень не произносит больше ни слова: решает не провоцировать. Мало ли, неуместно. Переодевается один. И мягкость кровати оценивает так же — один. Сев на край, ложится на спину. Носом цепляет воротник объёмной чёрной футболки и от запаха Куроо сходит с ума. Вдыхает его полной грудью, проклиная дурацкий кондиционер для белья, что так безобразно пропитал собой ткань; что мешает заблудиться в мыслях о мужчине. И здесь бы остался, чтобы не усугублять. Только к нему непреодолимо хочет. Чувствует себя гораздо расслабленнее, чем до. Вино толкает на безумие, а больше сопротивляться себе не может. Спустившись на кухню, обнимает Куроо со спины, прижимаясь к нему крепко-крепко. Пытается вспомнить, сколько глотков сделал после, но быстро понимает, что безрассудство настигло до — гораздо, гораздо раньше. Куроо стискивает зубы, убеждая себя не терять самообладание. В воспоминания прокрадывается послевкусие от их первой встречи. Мальчик, танцующий для него тогда, сейчас обнимает его со всей нежностью. Они вдвоём в этой чёртовой пустой квартире, которая последний час кажется наполненной уютом. Куроо — кажется себе наполненным жизнью. Только ревность всё перекрывает. Скребёт где-то под сердцем, заставляя злиться на каждого, кто наслаждается телом Кенмы у Бокуто в клубе. Ненавидит обстоятельства, что его туда привели, а потому идёт наперекор собственным принципам. Переступает черту, подхватывая Кенму за бёдра. Резким движением усаживает его на столешницу, прижимаясь к нему насколько возможно. — На кухонном столе у меня ещё не было, — ухмыляется парень, пальцами впиваясь ему в плечи. — Сколько денег тебе ещё нужно? — игнорирует его провокацию, спрашивая на ухо. — Нисколько, — сдавленно отвечает Кенма, ёжаясь от пробежавших по шее мурашек. — Я не просто так спрашиваю. — Правда нисколько. Мне заплатили щедрые увольнительные. — Увольнительные? — Бокуто тебе разве не сказал, что я больше на него не работаю? Сердце на мгновение замирает. Слова Кенмы кажутся ошарашивающими, будто бы не был к ним готов, а что это окажется так просто — не ожидал. Никогда и не имел в виду такой вариант — что Бокуто сам уволит Кенму. Столько раз представлял этот разговор, рискуя всем, что есть, залезть, куда его никогда не просили, а оно… разрешилось само. Хочется рассмеяться. Отчаянно. Горько. Только не может себе позволить. Вместо этого гладит Кенму по волосам, любуясь, как мягкие пряди переплетают его пальцы, и спрашивает: — Почему танцы в кружевном белье? — Вы ходите по тонкому льду, Куро-сан, — отвечает Кенма, едва дыша. Слишком приятны его касания. — С твоими мозгами ты мог бы получать гораздо больше, — поясняет мужчина. — Мог бы. Но это долго. А мне нужно было быстро и много. — Бокуто тебя где-то увидел… — смекает Куроо. — Быстро и много ты не зарабатывал своими танцами до него. Кенма чувствует, как мужчина хочет добраться до сути вопросом: «Почему ты пошёл с ним?» Видит по тому, как он нервно мнёт нижнюю губу, смотря куда угодно: на волосы, ключицы, серёжки в ушах, но только не в глаза. Кенме не нравится, что Куроо не смотрит ему в глаза. Привлекает внимание, аккуратно касаясь его щеки, и подпускает мужчину к себе ещё ближе. В конце концов это не так страшно. Если, конечно, Акааши не соврал. — Нет, — тихонько проговаривает Кенма, набираясь уверенности. — Поэтому думал пойти в эскорт, но понял, что не хочу продаваться. Вернее, продаваться в другой обёртке без возможности меня купить — гораздо привлекательнее, чем иметь по десять членов в жопе и два во рту, — усмехается, отводя взгляд: не выдерживает того, как мужчина на него смотрит. С какими интересом и сочувствием слушает его дурацкую исповедь. — Но знаешь, когда я начал работать у Бокуто, мне стали предлагать космические суммы далеко не за танцы. При условии того, что за мои танцы меня чаевыми не обделяли. И я боялся, что Бокуто в какой-то момент меня продаст. Или, сука, мысль, что кто-то за одну ночь может подарить мне три квартиры в центре Токио, меня не остановит. Условно. Представляешь, за одну ночь я мог стать, блять, миллионером. Куроо не представляет. Знает. Знает, что его миром правит вседозволенность. А там, где вседозволенность правит миром, деньги — не более набора цифр. Тупо нули на счетах в банках: распоряжайся ими, как хочешь. Радует только, что из всех зол Бокуто выбрал меньшее. Прибыльный бизнес, охуеть. Безобидный. На сколько ещё его хватит, интересно. И когда же Бокуто наконец остановится? Неужели Куроо и правда не смог убедить его вложиться во что-нибудь другое? — Кстати, — широко скалится Кенма, обнимая мужчину за шею. — А за сколько ты хотел купить моё имя? Инстинктивно дёргается, намереваясь отстраниться, но ощущение незащищённости, будто загнан в ловушку, парализует тело. Ужасом наполняется сердце, и совестливо делается чересчур. Чувство вины сказывается на языке онемением, однако Куроо всё равно пытается оправдаться. — Я тогда перебрал. И за это извинился. — А зачем ты хотел купить моё имя? Чтобы что, м? — сладким голосом произносит Кенма, проводя по его щеке кончиком носа. — Да не несло это в себе цели какой-то, если честно, — признаётся мужчина, — вряд ли я бы стал искать тебя. Вернее, точно бы не стал. Но судьба всё равно свела нас, и сейчас я не знаю, как сдержать себя, чтобы не спросить, что тебя тогда остановило. — Когда мне предлагали много-много денег за секс? — уточняет Кенма, утешаясь его ответом. Отчего-то верит, что Куроо не стал бы его искать. — Да. — Принципы. Я не покупаюсь, котик. И в рот я ебал ваш ебучий высший слой. Мурашки от его шёпота. От того, как Кенма близко, не по себе. Совсем голова идёт кругом, но нужно больше. Больше вина: одним бокалом не обойдётся. Делает несколько больших глотков прям так, из бутылки — некогда разливать. И пока с вином им общается, Куроо позволяет себе ещё один вопрос: — Значит, ты безработный. Попросишь Бокуто пустить тебя на сцену ещё раз? — Что, прощупываешь, окажусь ли я проблемным? Окажусь. Окажусь, Куро, и ты в какой-то момент снова скажешь это, — утыкается ему в шею, теряя голову от запаха его парфюма, — что наше сближение было ошибкой. — Тогда не доставляй мне этих проблем, — усмехается, запуская пальцы в его волосы. Нравится их трогать. — Потому что я не хочу говорить тебе это снова. Кенма поднимает на Куроо взгляд. От глаз скользит к губам, произнося в них, едва касаясь: — Знаешь, когда тебя просят не доставлять проблем, так хочется сделать наоборот. — Мне больше нравится, когда ты со мной искренен, — серьёзно проговаривает мужчина, руками пробираясь Кенме под футболку. Просто хочет чувствовать его тепло, касаясь обнажённой кожи. — Прости, что заставил тебя рассказать всё это. — Твои руки под моей футболкой к молчанию нихуя не склоняют, знаешь ли, — усмехается парень, пытаясь прикинуть, через сколько от сдержанности останутся влажные следы от языка на теле. — Это что, я, получается, могу выпытать ещё какую-нибудь правду? — спрашивает Куроо, ладонью оглаживая покрытую мурашками спину. — Ты и так нечестно поступаешь, — выгибается, прижимаясь грудью сильнее, — будь добр раскаяться. — Я… — губами проводит по щеке ниже, останавливаясь на шее поцелуями, — каюсь. Рваный выдох лишает лёгкие воздуха. Глубокий вдох означает жадность: надышаться никак не выходит, как бы отчаянно ни пытался. От поцелуев Куроо кроет, от нежности, с коей его губы касаются Кенмы, потряхивает. От такого отвык: Бокуто предпочитает укусы. И злит, что думает о нём в этот момент. Надеется вытравить его из мыслей, навсегда хочет его забыть и желает сейчас отдаться Куроо. Знает, он на грани. Потому снова принимается его дразнить, оттягивая мужчину за волосы, несильно сжимая их на затылке. — Недостаточно, — снова привлекает его к себе. — Ты тоже нечестно поступаешь, — сдавленно отвечает Куроо, забираясь под футболку второй рукой. — Твоё «сколько угодно» себя исчерпало. Ты уже не можешь держаться, — надеется его в этом убедить. Получается. — Не могу. Куроо наконец-то целует его губы. Страстно, нетерпеливо, горячо. По телу разливается жар. Кенма обнимает мужчину, беспорядочно гуляя ладонями по его спине, и мало так. Как же, чёрт возьми, им мало друг друга. Врать себе больше не может: ему слишком с ним хорошо. И каждое предвкушение вкуса его губ того стоило. Хочет целовать его тело. Бабочки внизу живота рискуют погубить сами себя, когда Куроо позволяет стянуть с себя кофту: настолько Кенме поддаётся, совсем забывая себя. Жаль, от губ никак не оторваться, а пальцами огладить напряжённые мышцы — пока хватает, чтобы не позволить возбуждению завладеть измученным разумом. Однако Кенма не хочет ждать, когда это случится. В омут с головой — и пусть не окажется возможности вернуться. — Трахни меня, — просит, кусая свои губы. — Я не трахаюсь, я занимаюсь любовью, — отвечает Куроо, снова увлекая в долгий поцелуй. Мысли плавятся. На мгновение забывает о каждом сомнении, сейчас мечтая верить во все его слова, но так просто из себя дурака сделать не позволяет. — Пиздишь, я же знаю, — отстраняется от него и больше целовать себя не разрешает. — Ладно, — сдаётся мужчина. — Я не хочу трахать тебя, я хочу заниматься с тобой любовью. — Зачем тебе мальчик, Куро? — спрашивает Кенма всерьёз. — Тебя смущает разница в возрасте? Нет, не смущает. Кенму нихера не смущает разница в тринадцать лет. Под огромным вопросом другое, и дело в том, что они совсем разных взглядов на жизнь. Куроо из элит. А элиту не интересует простое людское, что бы Бокуто ни говорил. — Я интересен тебе только потому, что не выслуживаюсь перед тобой, как это делают другие, — ведёт ладонью от его груди к животу, оглаживая мышцы пресса. Пальцами цепляется за ремень. — Я для тебя что-то новое, и тебе кажется, что из этого что-то выйдет. Но это только кажется, Куро. Вылюби меня в знак охуенной благодарности судьбе, что свела нас, и попрощаемся. Пока это не зашло слишком далеко. — Мне ничего не стоит выебать тебя, но я избалован роскошью, а ты не дешёвка, Кенма, — несильно сжимает его запястье, возвращая руку себе на плечо. — Не смей отдавать мне себя за бесценок. Никому не смей. В воспоминаниях снова всплывает образ Бокуто. И противно так становится при мысли, что Кенме действительно предлагали за секс миллионы, а он спал с Бокуто за просто так. За идею быть вместе. И то, что Куроо произносит следующим, выворачивает душу наизнанку. Вены на висках от выпитого и поцелуев вот-вот грозятся лопнуть. — Я не вру себе, когда говорю, что ты мне важен. Прими тот факт, что ты подпустил меня к себе, что я есть в твоей жизни. Есть, понимаешь? С тобой, целую тебя, глажу, касаюсь, схожу с ума от твоего запаха, твоего голоса и твоей улыбки. Да я от тебя, чёрт возьми, с ума схожу, — кладёт руки ему на колени, поглаживая их. Смотрит в глаза, не отрываясь. — Я выбрал тебя, Кенма. И я не заставляю тебя выбирать меня, просто… просто… блять, слова кончились… Прячет свои слезящиеся глаза, притягивая Куроо к себе. Вот-вот разрыдается, но такого допускать нельзя — чтобы горячие слёзы потекли по не менее горячему телу. Ощущать, как мужчина прижимает к себе сильнее, дарит ощущение защищённости, а его сердце, впервые за вечер бьющееся так ровно, как будто доказательство того, что всё, сказанное им, правда. Хреновое, конечно, доказательство. Но Кенме его отчего-то достаточно. Хотя бы в эту секунду. — Если я только свожу тебя с ума, то ты уже, блять, довёл меня до безумия, — проговаривает парень, делаясь в его объятиях обессиленным, расслабленным. — Хочу тебя рядом, — вдыхает запах его волос. — Каждую секунду хочу тебя рядом. — Ха, значит, я тоже у тебя вот здесь, — приподняв голову с его плеча, аккуратно касается его виска. — И вот здесь, — берёт его ладошку и кладёт себе на грудь. — Смешной такой ты. — А ты очень красиво улыбаешься. Я уже говорил? Говорил. Только сейчас Кенма его комплименту не сопротивляется. Привыкает наоборот. И мечтает это ещё раз от него услышать.