Золотые рыбки

Медленно-медленно открывает глаза, не решаясь согнать остатки сна с ресниц. Расфокусированный взгляд цепляется за минимум десять отличий этой квартиры от своей, и хватает всего секунды, чтобы уничтожить себя воспоминаниями прошедшего вечера. Прокручивает их в своей голове до мельчайших деталей, чувств и слов, произнесённых друг другу на кухне, балконе и на диване в гостиной после самого вкусного в жизни ризотто. Верно, Кенма засыпал в его объятиях, проклиная свою ебучую нетактильность, которой его ладони на спине стёрли частицу «не». Беспощадно навязали мыслям слово «ещё», прокручивая на повторе заевшей пластинкой. Он действительно мечтал, чтобы Куроо не переставал прижимать ими к себе; надеялся, что от пальцев, едва осязаемо рисующих на коже под футболкой целую карту того, как прийти к безумию, будет так же щекотно, как и в первые минуты. Было щекотно ещё, наверное, час. Или два. Кенма не знает, сколько они так лежали, пока обсуждали игровой маркетинг и пытались предположить, что во всём этом является ключевым: новые маркетинговые каналы, безграничные возможности аналитики, закупка трафика, выросшие из ниоткуда лидеры мнений или доминация социальных сетей… Пришли к выводу, что ничего из этого, ведь потребитель меняется постоянно, и когда Куроо начал объяснять их общую позицию на примере своей компании, Кенме стало тяжело поддерживать разговор: очаровался его голосом совсем и не смог собрать себя по рассыпавшимся кусочкам. Пока не накрыло совсем, снова подумал, что хочет проснуться вместе с ним. Позволил себе эту слабость, отдавшись его касаниям. И когда он ушёл на балкон покурить, поддался вину, что так долго вынуждало избавить сознание от мыслей. Прирученный будто, уснул, так и не дождавшись Куроо обратно. Лишь после чувствовал его руки на себе, невесомость — всего минуту, а после ледяную мягкость, которой не оказалось сил возразить. Всю ночь проспал в его кровати. Просыпается — один. И простынь на второй половине без единого изъяна. Кенма усмехается, доводя ситуацию, которую рисует в своей голове, до абсурда: Куроо решил не делить с ним постель. На подушке — конверт. В нём — пять сотен баксов и записка: «Закажи что-нибудь на завтрак. Буду ждать твоего звонка, как проснёшься». Позвонил бы прям тут же, на проявление эмоций тоже скупиться бы не стал, однако даёт себе время совладать с некоей обидой; дарит себе возможность побыть хозяином этой квартиры в ближайший час; питает надежду, что сможет не думать о его поцелуях, пока осматривает каждую дурацкую вещь на полках. Едко ухмыляется, замечая расстеленное наскоро постельное бельё на диване. Несобранное к тому же: Куроо, видимо, слишком спешил. Или предпочёл другие дела ненужной уборке, в чём очень скоро не остаётся сомнений. Ненавидит себя за такую несдержанную улыбку: замечает в стаканчике на раковине в ванной вторую щётку, а на крючках — ещё одно белоснежное полотенце. Аж зубы стискивает от его предусмотрительности, но всё-таки решает сознаться самому себе: какой из него здесь хозяин, так лишь, гость. Званый. Может быть, даже желанный. Вдруг, станет и постоянным. И эта мысль заставляет прикусить губу. Чем больнее, тем лучше. В этой ванной нельзя оставлять что-то подобное; вчера и без того осквернил её чем-то неосторожным; запустил рой пагубных соображений. Утренней рутине много времени не уделяет. И пользуется тем, что один, не одеваясь после душа. Однако полотенце на бёдрах повязывает: есть что-то в том, чтобы ходить так по чужой квартире. Великодушием Куроо пренебрегает, даже не думая забирать с подушки конверт. Решает, что бокал вина станет отличным завтраком. Особенно с этим сыром, что достаёт из набитого всякой изысканной едой холодильника. Как будто Куроо правда ужинает дома… В экскурсии по его квартире себе отказывает. Не хочет случайно находить что-то, из-за чего влюбится в него сильнее. Или разочаруется наоборот, хотя отчего-то уверен, что не грозит. Не сегодня, по крайней мере, но что этот момент однажды настанет — исключать не будет. Составляет ещё целый список исключений за сигаретой, стоя обнажённым перед величественным Токио с бокалом. От ветра снова мурашки, но Кенма подставляется ему, не успевая осознать, насколько быстро в воздухе тает сигаретный дым. Каково же, интересно, находиться здесь после секса: так же или стоять на трясущихся ногах и чувствовать, как он обнимает сзади, умножает удовольствие? Вот бы узнать. Вот бы он ещё в этот момент целовал ему плечи и ладонями по животу медленно скользил ниже, намекая вернуться в постель. Ту самую, которую не разделил с ним ночью. Кенма ломается, рушится по крупицам, даже не докуривая. Зато допивает залпом бокал, больше не намереваясь играть в молчанку. Крайне необходимо услышать его голос. Неподвластное разуму желание притупляется гудками. С каждым новым решимость больно колет в сердце, но как только Куроо поднимает трубку — всё становится неважным. — Доброе утро, — произносит он с согревающей теплотой в голосе. — Привет, — смущённо отвечает Кенма, не совсем понимая, что говорить дальше. — Как спалось? — спрашивает мужчина до абсурдного просто, что хочется рассмеяться. Но Кенма ставит унять обиду в приоритет. — Прекрасно. Но могло бы быть лучше, если бы ты не оставил меня без своих объятий. Куроо усмехается. Одаривает недолгим молчанием, пока закуривает: слышно, как щёлкает его зажигалка. — Ночевать по-раздельности и было лучшим вариантом, — уверенно проговаривает, шумно выдыхая дым. И Кенма понимает, что его чёртова предусмотрительность сводит с ума во второй раз за едва начавшийся день. Однако делает вид, что не догадывается, что Куроо имеет в виду. Хочет, чтобы он это озвучил. — Разве? — Я бы больше не смог уснуть без тебя. Да, именно это Кенма и ожидал услышать. Только возвращает контроль над разумом, наливая второй бокал вина. Опрометчиво? Конечно. Просто по-другому больше никак не заставить себя ему поверить. Противоречиво? Естественно. Обмануть можно кого угодно, только не себя. — Мы же уже спали вместе, — напоминает ему парень. — Когда я пытался тебя согреть? — спрашивает Куроо. — Это совсем другое, Кенма. Совсем другое. — Может быть, — делает большой глоток, — но после того, как ты пытался меня согреть, моя постель без тебя стала казаться мне неуютной. Мужчина тяжело-тяжело вздыхает. Травит лёгкие глубокими затяжками: пусть горят от едкого дыма, а не того, как чувствам тесно из-за воздуха. — Что же ты со мной делаешь… — сдавленно отвечает, накрывая лицо ладонью. — Ничего такого, — усмехается Кенма, — просто не даю забыть, что тебе нравится, когда я с тобой играю. — Но и ты ведь не в выигрышной позиции, — произносит этой своей интонацией, от которой мурашки бегут по коже. — Разве обязательно нужно играть ради победы? Куроо не находит, что ответить. Вместо слов — вторая сигарета и несколько попыток прокрутить колёсико зажигалки. У Кенмы подкурить себе получается лучше, хоть и потряхивает всего. И не сидится на месте. Ёрзает, изводясь от воспоминаний его поцелуев на этом грёбаном столе. И фантомные следы от них будто бы гореть начинают на шее. Логично спросить: «Что ты со мной делаешь?» однако парень быстро осознаёт, что это — неконтролируемый процесс. Они оба это понимают. — Останься у меня сегодня, — просит Куроо, прерывая молчание. — Не могу, — дразнится Кенма. Либо же просто обезопашивает себя. — Планы на вечер. — Я сейчас приеду, — предлагает решительно, — а потом отвезу тебя, куда скажешь. Мечтает сказать «да». Аж трясёт всего от того, как сильно хочет его рядом. Но не может. Не может заходить дальше того, куда они зашли ночью. И дело совсем не в том, чтобы выплеснуть чувства, заскользив друг по другу взмокшими обнажёнными телами. — Ваши сотрудники вам этого не простят, Куро-сан, — перебарывая себя, отказывается. — В этот день вы нужны им больше, чем я — вам. Я оставлю ключи консьержу. А отвезёт меня, куда надо, таксист. Спасибо за моральную компенсацию от отсутствия ваших объятий ночью. — Опять к себе не подпускаешь, — заключает мужчина. — Вчера ты был ближе, чем мне хотелось бы, — проговаривает скучающе Кенма. — Но ты разрешил мне это с тобой делать, — отвечает Куроо, будто бы ища подтверждения своим словам. — Да, как и ты мне разрешаешь делать многие вещи с тобой, — отпивает ещё немного, после отставляя от себя бокал. Хватит вина. До добра не доводит. — Мы ведём разговор так, будто это бизнес? — ухмыляется мужчина, вспоминая эту брошенную парнем фразу. — Не то чтобы, — многозначительно протягивает, в следующий момент давая конкретику: — Но если ты по-деловому в четверг пригласил бы меня посмотреть на твои машинки, я бы со всей солидностью ответил согласием. — А если бы я по-деловому предложил тебе встретиться до четверга? Кенма снова перебирает зубами нижнюю губу, улыбаясь недопустимо широко. Но раз Куроо его не видит, значит, можно не смущаться его восхищения таким проявлением эмоций и комплимента, начинающегося со слов: «Как же мне нравится…» — Попробуй, — произносит Кенма с вызовом. — Но шансов у тебя мало. — Главное, что они есть, — переигрывает его мужчина. — Хорошего дня, Куро, — прощается с ним, докуривая свою сигарету. Больше не может позволять себе быть слабым перед ним. — До встречи, — не настаивает на продолжении разговора. Понимает, что Кенме просто нужно осознать то, что происходило между ними вчера. Кричащие об окончании вызова гудки стирают с лица улыбку. Однако то, насколько хорошо внутри, ничем не исправить: ни ластиком, ни замазкой, ни вырезанным квадратиком такого же цвета. Кенме не вывести пятна чувств ни одним растворителем. А лучшим решением кажется поехать к Акааши. И остаться у него до четверга: наедине с собой находиться попросту невыносимо.

***

Он нежен, он осторожен, он ласков. Таким, какой сейчас, в постели, кажется, не был никогда. Акааши неустанно целует его губы, впиваясь в плечи: слишком хорошо. Просит глужбе, вскидывая бёдра, нетерпеливо двигаясь навстречу. Сбивает ритм, но Бокуто быстро возвращает контроль над процессом. Не то чтобы мучает, не то чтобы дразнит — доставляет удовольствие, языком проводя по влажной шее. Заставляет думать, что они действительно что-то для него значат. Что Акааши правда важен ему. Они трахались всю ночь. Опрометчиво было приглашать мужчину к себе с намерением несколько нечестным, жестоким, отплатить той же монетой, воспользоваться его телом и, возможно, почувствовать себя чуть лучше. Акааши же не вещь, не кукла — хотелось доказать, но реальность с ожиданием не совпала: он никчёмный манипулятор. Никчёмны и попытки сблизиться с кем-то вроде Бокуто, какие бы слова он ни произносил долгими ночами, пока в одной руке — телефон, в другой — бутылка виски. Благородство ничтожно. Бокуто ошибался каждый раз, называя Акааши святым, призывая стать его ангелом-хранителем. Только ангел его сделку с Дьяволом совершил, чтобы сделать мужчине так же больно, как он ему своим потреблядством. И нет, конечно, понимал, что риск средства ни за что не оправдает, как его не оправдает и чужая путаница из «люблю — ненавижу». Но… возможно, Акааши просто захотелось стать для Бокуто таким же близким, как Кенма. Но нет, нет, соревновательный дух тоже мало на что влиял. Хотелось, пожалуй, просто забыться в его объятиях и сгореть в жаре его поцелуев, утонуть в той жестокости, с которой он бы вдалбливался по-животному: резко, быстро, думая только о себе. Захлебнуться отчаянием утром, зализывать раны от новых увечий — ошибок. Но и тут ожидаемое не сошлось с действительностью. Акааши и уверен не был, что всё происходящее — правда. Только когда Бокуто, оттолкнув от себя, спросил: «Зачем ты так со мной?» и смерил щенячьим взглядом, парень понял, что всё по-настоящему. И что перед ним — настоящий Бокуто. Такой, какой он есть: жалкий, сбитый с толку, преданный жизнью, пленённый собственной похотью и эгоизмом. Да, перед ним был тот самый Бокуто из кенминых рассказов, глупых, как считал, суждений. Заключений, основанных далеко не на научных доказательствах, хотя даже учёные не смогли бы объяснить этот феномен. Перед ним был тот, кто ни за что в жизни бы не взял ответственность за всё, что сделал. Перед ним был самый большой лжец, кричащий о том, как ему жаль, но никогда бы не раскаявшийся даже перед Богом. Перед ним было отражение образа, который себе придумал. Гадкое, подлое, но всё ещё ищущее понимание в глазах каждого, кто в его зазеркалье посмотрит. И Акааши в тот момент казалось, что никто, совсем никто даже не взглянет на то, что на самом деле Бокуто прячет внутри. Там и правда ничего нельзя обнаружить. Абсолютная пустота. Всепоглощающая. Разрушающая. Пожирающая любого, кто хоть как-то коснётся его души. Только Акааши отчего-то не захотелось убирать руку: вдруг, ну вдруг, однажды доберётся до сердца, и тогда Бокуто перестанет быть одинок. Если подпустит кого-нибудь к себе настолько близко. Если позволит это хоть кому-нибудь. И, пожалуй, это не Акааши придумал себе образ — Бокуто этот образ себе создал. Сам ли или кто-то ему его навязал — можно только гадать, ведь ни за что не добиться от него признания. Однако Акааши в его пустоте разглядел кое-что. И если с Дьяволом сделку совершить удалось, то с собой — нет. Они долго разговаривали. Вернее, это больше походило на монолог. Исповедь одного заплутавшего в собственных противоречиях человека. После — Бокуто вымаливал прощение так, как делал это, наверное, каждый раз, когда не хотел до конца признавать своих ошибок; когда не разрешал самому себе обратиться к своей пустоте. И слова прятал в горле, заглатывая член Акааши как можно глубже, чтобы случайно не вырвались. И в отличие от остальных — эта прелюдия к сексу казалась особенной, единственным способом признаться в своей привязанности. Затем за Бокуто говорили его касания и поцелуи. Нежные поглаживания и пальцы, перебирающие чёрные пряди, шептали о любви, которую мужчина желал всем своим ледяным сердцем. Акааши старался заглушать их стонами каждый раз, когда сжимал в ладонях мокрые почти насквозь простыни. Но ничего не мог с собой поделать: как бы себя ни отговаривал, хотел подарить Бокуто эту любовь. Свою любовь. Когда-нибудь. Пусть даже через вечность, если этого времени хватит, чтобы разобраться, что стоит за влечением. Акааши отрицал свою влюблённость. Пытался, по крайней мере. Удалось убедить себя после разговора с Кенмой. Однако сейчас, кончая седьмой раз за последние двенадцать часов, это давалось труднее. Прижимать его к себе, пытающегося отдышаться, медленно сводит с ума. Хочется сыграть в преданность и взять с Бокуто обещание, что больше никого трахать он не будет, но Акааши знает — будет. Исключением для него станет вряд ли. И сейчас — ещё больнее, чем было ночью. — Как же я по тебе скучал, — убеждает смазанными поцелуями, тяжёлым дыханием на ухо, вызывая ухмылку. Несомненно, говорит правду, только Акааши больше не может быть таким наивным. — Царапины на твоей спине утверждают обратное. Даже не делает вид, что ему стыдно, что ему жаль за проведенные ночи с Юкие. Не жаль, это же другое. — Чего ты от меня хочешь, Акааши? — спрашивает Бокуто, ложась на бок рядом. Ладонью оглаживает его грудь. — Невозможного, — отвечает парень, прикрывая глаза. Как можно такое спрашивать, когда знает, что он теряет голову от его касаний. — Расскажи мне, — просит так легкомысленно, будто действительно не понимает, что кроется под «невозможным». Сейчас притворяться у него получается хорошо. — Ты когда-нибудь любил так, чтобы даже мысли не допускать трахнуться с кем-нибудь другим? Мужчина усмехается, позволяя застать себя врасплох. Акааши знает эту его реакцию наизусть, и это так льстит — что Бокуто в такие моменты не прячется, предпочитая правду лжи. — Никогда, — отвечает легко, будто просто говорить об этом. — Потому что — что? — провоцирует Акааши. — Потому что я такой. — Нет, Бокуто-сан, это самое худшее оправдание. — Потому что — что? — Потому что позиция «принимай меня таким, какой я есть» раз за разом разбивает тебе сердце. Бокуто дотягивается до тумбочки, забирая с неё пепельницу с потушенной сигаретой. Подкуривает, не спрашивая разрешения, ведь оба привыкли к запаху табака, разлетевшегося по всей квартире. Отсутствие субординации в виде привычного «вы» заставляет нервничать. — Попытаешься меня переделать? — спрашивает он, впервые разговаривая с кем-то настолько серьёзно. Впервые готов быть откровенным. — Боюсь, я не обладаю такой силой, — переворачивается на живот Акааши, затягиваясь его сигаретой. — Но ты хочешь от меня именно этого, — вдруг становится предельно догадливым. Акааши не решается ни согласиться, ни отказаться. Выбирает молчание лучшей стратегией, за пронёсшиеся мимо секунды находя, что ответить. Однако тут же забывает, что хочет сказать, когда от Бокуто отвлекает вибрация телефона, и парень видит, кто звонит. — Чёрт… — поддаётся волнению, теряя над собой контроль. — Ответь, — произносит мужчина, придавливая окурок в пепельнице. Акааши пытается предположить, с чем связана такая уверенность Бокуто, однако много времени на это не тратит. Поднимает трубку, здороваясь осипшим голосом, и тут же слышит обескураживающее: — Я ночевал у Куро. Мне экстренно нужна встреча с тобой. Я приеду? — Да, — не колеблется Акааши, — через час буду свободен. Бокуто закуривает ещё одну. Бледнеет то ли от злости, то ли обиды, то ли ревности. Явно не хватает дозы саморазрушительного виски, коим обычно заливает дыру в душе. Однако заставляет выдавить из себя хоть что-то. И этим чем-то становится: — Даёшь мне всего час, чтобы собраться? — Если начнёшь сейчас, то успеешь, — холодно отвечает Акааши, ощущая, как чувство вины сдавливает виски. Пытается от него избавиться, ложась Бокуто на живот. — Когда я смогу увидеть тебя снова? — проявляет нежность, снова запуская пальцы в его волосы. Нет, так нельзя. Нельзя больше обманываться его желанием провести время вместе. Плавится сознание. И чувство вины испытывает скорее перед собой. За то, что позвонил, преследуя корыстные цели. За то, что отчего-то подумал, что сможет заставить мужчину себя любить. — А чего хотите вы, Бокуто-сан? — задаёт вопрос, даже не надеясь получить конкретику. — Измениться, — однако её даёт, скуривая сигарету до фильтра тремя глубокими затяжками подряд. Акааши задумывается над его ответом, стараясь слепить из мыслей что-то внятное. Слоги не складываются в слова даже в них, и невыносимая тоска поселяется на душе, когда Бокуто, собрав с пола свои вещи, уходит в душ. Сожаление, что не может попросить его остаться, вгрызается в сердце. И самое сложное впереди — жалкая попытка объясниться перед Кенмой за космос на шее.