Золотые рыбки

Стойкий запах парфюма Бокуто, перемешанный с осевшим на стены табачным дымом, вызывает ухмылку. Вместо привета Кенма сталкивается с виноватым взглядом Акааши, который парень тут же устремляет на свои трясущиеся руки. Это не от нервов, нет. Рукава объёмной футболки херово прячут стёсанные о матрас локти. Становится любопытно, что там с коленями и сколько отметин на вытерпевшем явно многое теле. Вопросов, однако, не задаёт: требуется время, чтобы стереть из головы картину, чем Акааши занимался час назад. Лучшее в памяти — это то, что она строится на забывании, а Кенма, пожалуй, строительными материалами голову набил. Не ревнует. И не чувством собственничества хмурит брови. И вздыхает тяжело не потому, что от смеси запахов, как от угарного газа, — до остановки сердца примерно минута, — нет, дело в другом. В жаркой погоде. В вине, которое вместо завтрака. В душном такси. В глобальном потеплении и таянии ледников. В чёрных, блять, дырах на солнце. В дне недели в конце концов. В Бокуто. Кенма валится на кровать — добавляет драматичности моменту. Улавливает запах кондиционера для белья. Приятного такого, цветочного, уютного. Вынуждающего зарываться в одеяло по ночам, дарящего чувство безопасности и убеждающего в усталости. Жаль только, подушки помяты: Акааши не успел их взбить. И да, да, драматичность — в какой момент стали предпочитать молчание словам? И не злость ведь нависает, не вина, не совесть в пространство вклинивается. Матрас продавливается под весом теперь уже двух тел, и Акааши не выдерживает этого первым: — Скажи хоть что-нибудь, — просит он, уставляясь в потолок. Сминает свои губы, напрягается в спине, надеясь избавиться от дрожи в теле. — Что мне тебе сказать? — не справляется с его просьбой Кенма. — Разве нечего? — спрашивает без наезда. С некоей надеждой, что вот сейчас-то они точно избавятся от этой неловкости. — Зачем ты… ну… — накрывает лицо руками, пытаясь подобрать слова. — Ты ебался с Бокуто, когда я позвонил. Ты ведь… Да, дело всё-таки именно в этом. Жест демонстрации чужой похоти, выглядящий как спонтанное соревнование не в том месте в необозначенное время. Притягательная истина: зачем думать за себя, когда думать за других — прикольнее. Загоняться по несуществующему поводу — то, в чём невозможно себе отказать. Кенме кажется, что Акааши заинтересован во всём этом гораздо больше, чем себе напредставлял. — Что, Кен? Мог сказать тебе, что я занят, но не сделал этого? — продолжает за него Кейджи. — Да, — неохотно соглашается, — почему? Это совпадение или гонка хуй пойми за чем? — Совпадение. — Но ты ведь мог попросить меня приехать позже. — Тебе была нужна экстренная помощь. Мне тоже. Прости, что это не входило в твои планы. Акааши звучит грубо. Но это тоже — только кажется. Спираль домыслов раскручивается, заплетаясь в узелки, когда Кенма усердно старается распутать свои мысли. В новые препятствия превращается, заставляет чувствовать себя эгоистом. Но пора признать: он эгоист и есть, как и любой. А о каждое «Ну я же говорил» тоже приходится цепляться пальцами. — Мне стоило позвонить раньше? — спрашивает, однако, вместо чего-то едкого. С усмешкой, с намерением разрядить обстановку. — Да. Вчера, — успешно определяет временные рамки Кейджи. — И что бы изменилось? — делает вид, что не понимает. — Я бы не просил его встретиться. — А, ну да, ты бы тогда точно передумал с ним встречаться. Акааши едва улыбается. Поворачивается на бок, прижимаясь лбом куда-то к рёбрам Кенмы. Поближе к нему, подальше от белого света, от которого хочется спрятаться. Чувствует себя уязвлённым, униженным. Злится, считая, что есть на это право, и снова выносит их дружбу на чашу весов вопросом: — Почему ты просто не можешь принять факт того, что я могу быть с Бокуто? — Можешь с ним быть или хочешь? — Не отвечай вопросом на вопрос, когда речь заходит о тебе. Я не люблю, когда ты так делаешь. — Ты сам сказал, что тебе нужна помощь. Стоит ли твоя хотелка того? — Кенма. Показывает чуть больше, чем планировал. Раздражение. Кенма всегда ценил Акааши за честность, откровенность, способность понимать без слов и видеть в людях что-то такое, чего они не замечают сами или не хотят замечать. Интерес — что сейчас он видит в парне и какого ждёт ответа; какую правду пытается из него достать. В последнее время общаться становится сложнее, да и в растяжимом понятии времени, пожалуй, затерялся целый год. Находить общий язык с каждым новым днём — сложнее. Особенно когда переменные без неизвестных, а перестановка слагаемых обстоятельств влияет на сумму последствий. Кенма тяжело вздыхает. Акааши близко чересчур, и надумывать приходится заново: он специально обнимает, не давая отстраниться, будто это действительно убережёт от конфликта. Притворяется, что всё нормально, что эта пропасть между ними не разрастётся ещё больше, что смогут заполнить её грязью, камнями, слезами в конце концов — да чем угодно. Надёжный человек. Всегда таким был. Но как будто… Бокуто способен лишить его этого. — Он не принесёт тебе счастья, — начинает Кенма. — Он ничего тебе не сможет дать, кроме денег. Он уничтожит тебя, сломает. Я не хочу такого для тебя, понимаешь? Он взрослый мужик, которому нихуя от этой жизни не нужно. Ты… — на секунду заминается, когда мозг успевает осознать, что парень хочет сказать дальше, — …мальчик для него совсем. — Мальчик, — повторяет за ним, шумно усмехаясь. Подтягивается чуть выше, чтобы быть на одном уровне с Кенмой. Зарывается носом в его волосы, продолжая прятаться от света. Невербально уговаривает, что в том, как близко они находятся, ничего опасного нет. Только не срабатывает. Некомфортно слишком становится от этой неуместной нежности: искренность вышибли из тела ночью грубыми вдалбливаниями. И да, пожалуй, Кенма действительно забыл, насколько Акааши тактильный. И отказывается вспоминать, отстраняясь на несколько сантиметров, но поворачиваясь к нему лицом так, чтобы наконец встретиться взглядами. — Да, мальчик, — бросает, смотря ему в глаза. — Удобный, на всё готовый мальчик. — Мы теперь смотрим на ситуацию под таким углом? — озадачивается Акааши. — Да, под таким. — Ну а ты? — А что я? Куро лишь спросил, смущает ли меня разница в возрасте. — Ты наверняка ответил, что нет. Кенма улыбается. Такой счастливой улыбкой, что хочется спрятать лицо в одеяло и не показывать себя такого никому. Стоп-слова в доминации сердца над разумом, увы, не существует, зато есть роскошь вновь побыть владельцем чужих мыслей и решить всё за Куроо. Кенма плюёт на его позицию «просто что-то ценить», потому что… как можно перестать оценивать? — Он так красиво говорит. Он… — прикусывает губу, чтобы не улыбаться, — очень сильно себя обманывает, придумывая себе, что я для него особенный. И самое тупое, что я тоже начинаю в это верить. — Почему ты думаешь, что он себя обманывает? — невольно напрягается Акааши. — Потому что так не бывает. — Как? — Да вот так. Как у нас с тобой. — То есть не бывает такого, что твой друг влюбляется в твоего любовника, а ты — влюбляешься в друга своего любовника? — Это как-то ужасно звучит. И… просто? Ты слишком это упростил. — Попытаешься усложнить? Молчит в ответ. На вершину этого айсберга только насадиться, никак не сделать выводы о том, что на дне. Попытается ли Кенма усложнить? Конечно. — Твой друг, обычный, нормальный, абсолютно разумный и адекватный друг, влюбляется в твоего любовника, владельца грёбаного блядушника, — продвигает эту гипотезу дальше. — Любовник просит тебя удовлетворить его друга, богатого, успешного, абсолютно сломленного, блять, чересчур правильного моралиста, который в моменте готов отдать всё своё состояние за твоё имя, а потом извиняется за это половиной своего царства. И ты в него влюбляешься. Но никак не можешь разойтись с любовником. А твой любовник трахает твоего друга, и вообще твой друг, блять, сам хуй пойми куда лезет. Абсолютно разумный и адекватный, между прочим, друг. И ты после ночи с другом твоего любовника приезжаешь к своему другу, который, оказывается, ебался тут с твоим любовником… — И дальше что? — помогает Акааши, когда Кенма вдруг на несколько секунд задумывается. — Приезжаешь — и? — И не можешь понять, что тебя так бесит. То ли любовник, то ли друг, который романтизирует долбоебизм твоего любовника… То ли, блять, ощущение, что тебя наёбывают жёстко со всех сторон и нихуя ты никому из них не нужен: ни другу, ни любовнику, ни другу любовника. — Кен… — Да, охуеть. Всё-таки такое бывает. Как у нас с тобой. Только у нас с тобой ещё и ёбыри богатые. — Ну и зачем ты так усложнил? Акааши проявляет завидный самоконтроль, не воспринимая слова Кенмы всерьёз чересчур: делит его загоны надвое. Разумные зёрнышки выбирает из плодов его воображения, бережно сеет их на почву здравого смысла, надеясь вырастить из них что-то такое, что будет нуждаться лишь в солнце — не в осадках. — А как ещё я должен вести себя в нашей ситуации? — фыркает Кенма с неприязнью. — Скажи мне правду, — предлагает вариант Акааши. — Какую? Я тебе уже всё сказал ещё тогда. — За что ты на меня злишься? — Ты издеваешься? — Нет. Всего лишь не хочу тебя терять. Из крайности, блять, в крайность бросает. Признаком чего может стать желание разрыдаться? Кенма вот-вот разъебался бы, потому что устал. Устал вариться во всём этом. Чувствовать. Искать опору в тех, кто наоборот только сбивает с ног. Надеяться на чувство комфорта вместо одиночества и то, что он ни с кем не поступает плохо. Однако легче сказать, что плохо поступают с ним. И он бы мог написать об этом целую книгу, которую бы Бокуто скорее всего прочитал за раз. Или читал бы по строчке в очередном своём алкомарафоне. Он слишком много пьёт в последнее время, и Кенма, наверное, хотел бы сейчас выпить с ним. Разругаться. Расплакаться в его объятиях, потому что в них вдруг окажется так хорошо. Спросить: «А дорогие ли дома в Новой Зеландии?» Услышать хотя бы ещё раз те пропитанные ложью три слова в душной ванной. Мимолётная слабость. Накатывающий страх — перед Куроо вырастает куда больше ответственности, чем может на себя взять. В данный момент и вообще, кажется. С Бокуто привык жить мыслью, что вместе никогда не будут. С Куроо же — никак не пресытиться надеждой, что будут. И вот это пугает — что с кем-то может быть так хорошо. И из всех ебучих миллиардов людей на Земле — так только с Куроо. С чёртовым Куроо Тецуро, которого, блять, мало. Мало безумно. — Я не злюсь на тебя, Кей, — неловко ёжится Кенма, отводя взгляд. — Вернее, злюсь, но не на тебя. — На себя? — догадывается Акааши. — Да хуй знает, — отмахивается, но отчего-то быстро принимает поражение, — на себя, да. — Расскажи мне об этом. — Не хочу. Я не хочу говорить о себе. — А о чём хочешь? — Ни о чём, блять. Ничего не хочу. Заебало. Не позволяет себя коснуться. Торопится подняться с кровати и, достав пачку сигарет из рюкзака, уходит на балкон. Лучше бы прочь из дома, но это напряжение переносится лучше самокопания. Хочет остаться. Он обязательно найдёт, что сказать. Слова в клубах дыма порой сами по себе появляются. Или исчезают вовсе. Да и пусть исчезают, хуй с ними. Лучше не знать, что с собой происходит. Пусть безымянной болезнью сгорает мозг, от описания симптомов нет толку. А люди не умирают, кстати, если не находят, что сказать. Но Акааши, кажется, будет жить вечно. Кенма усмехается этой мысли, когда парень, выходя на балкон, закуривает тоже. Морщится от мерзкого вкуса сигареты, но без чего-то разрушительно-вредного на губах — вкуса алкоголя, табака или чьего-то поцелуя, например, — общаться на серьёзные темы некомфортно. — Мы можем ждать подходящего момента для разговора сколько угодно, Кен, но, поверь, мы его не дождёмся, — начинает Акааши, — я хочу, чтобы ты послушал меня. Не выслушал даже — послушал. Кенма стискивает зубы, предвкушая нечто неприятное, что будет саднить комом в горле ещё очень долго. Приведёт к необратимым последствиям, и дай Боже, ущерб окажется не столь значительным, чтобы снова не разговаривать друг с другом несколько недель. Молчание считывается как согласие. Кенма не препятствует, а Акааши пользуется его интересом к тлеющей сигарете. Завладевает вниманием, потому что да, чёрт возьми, это важно для них обоих. — В жизни не всегда случается так, как ты хочешь. В ней в принципе дохера разочарований, и мне невероятно жаль, что тебе приходится сталкиваться с ними. Ты ступил на путь саморазрушения, потому что не видел каких-либо иных выходов, и я ненавижу себя моментами за то, что не смог найти альтернативу. Я ненавижу себя за то, что являюсь частью твоих разочарований, но… — Кейджи, — прерывает его, надеясь предотвратить всё, что последует дальше. Передёргивает всего аж от его слов. Больно думать, что Акааши ненавидит себя из-за него. — Не перебивай меня, — отвечает предупреждающим тоном. — Я не могу… — снова тянет время, вот-вот вписываясь в поворот, чтобы съехать с темы, однако Кейджи не позволяет сбавить скорость. — …но мы оба виноваты в этом. Ответственность на нас двоих, и не перекладывай её ни на кого больше. И ту ответственность, которая сугубо твоя, не перекладывай тоже. Мы мало что можем предвидеть, а в моменте удовольствия так вовсе оказываемся слепы. И если что-то идёт не так, тут только два варианта: забить на это хер и пустить ситуацию на самотёк или попытаться разобраться. Однако есть ситуации, в которых разбираться бессмысленно. И вот их и следует пускать на самотёк хотя бы потому, что тебе может быть прикольно находиться в них, если ты при этом думаешь за себя, а не за кого-то… — Так вот к чему ты это. Напряжение в момент отступает, потому что пазл наконец-то складывается. Оправдание. Акааши дарит им обоим оправдание, будто оно заполняет пропасть между ними лучше любых грязи, камней и слёз. Очередная оценка, только итогом её служит обесценивание. Очень красиво у Кейджи получается избавиться от этой ответственности. — Дослушай, — устало протягивает он, глубоко вдыхая сигаретный дым. — В последнее время ты пытаешься думать чужие мысли и смотреть чужими глазами. Ты придумываешь то, чего не существует вовсе. Считаешь себя правым во всём, но это не так, Кенма. Ты не хочешь говорить о себе, но нам нужно поговорить о тебе. Что с тобой происходит? Что из того, что ты сейчас испытываешь, настоящее? — У, нет, я не за этим приезжал, — начинает суетиться, придавливая окурок в переполненной сигаретами Бокуто пепельнице. — Да, конечно. Заехал чаю попить и поговорить о погоде. Жарко сегодня, да? Тебе как обычно? Зелёный? Раздражается. Миттельшпиль, как есть, — пик искусства, возможность передохнуть, временное перемирие. И Кенма рад бы согласиться выпить чая. Просто посидеть на кухне как раньше и поговорить о сложности дурацких пар, о допах, элективах; от чего болит в груди, временных интрижках и удивительных знакомствах; планировать поездку в соседнюю префектуру на каникулах. Сейчас — дошагать бы до завтра под руку и не оставить дружбу во вчера. — Самому-то дохуя хорошо? — закуривая вторую, спрашивает Кенма. — Нет, — следует его примеру Акааши. — Но я не хочу думать, зачем, почему и за что это всё происходит. — А стоило бы, — задевает, бросая неосторожно. Не осознавая до этого момента, насколько лёд, по которому они ходят, тонкий. — Знаешь, в какой момент об этом действительно стоило задумываться? Когда, блять, это можно было предотвратить, — поворачиваясь всем телом на Кенму, произносит Акааши на повышенных. — Когда ты мог не трахаться с Бокуто в его блядушнике и вообще мог не идти с ним, а я — мог не трахаться с ним в момент, когда мне показалось, что он не такой, как ты про него говоришь. Вот тогда ещё был шанс. Да и с Куроо точно так же. Ничего не было бы, если бы ты это всё не начал. Удивлённо вскидывает брови. Неужели и правда довели ситуацию до такого? В груди начинает больно щемить, внутренности выворачивать наружу, а пульсирующая вена на виске грозится лопнуть. Благодарности — для Акааши. Самый искусный в поиске слов. Кенма погорячился, когда посчитал, что от такого героического поступка не умирают. — Ты много размышлял об этом, да? — отводит взгляд от разочарованных синих глаз. Всё-таки вид из окна квартиры Акааши на соседние дома ничуть не хуже вида на Сумиду. — Да. После этих долгих телефонных разговоров… — выпускает из лёгких вместе с выдохом злость. — Может быть, я видел в нём то, что хотел, и придумал себе эти чувства. Но после того, как мы трахались до полудня со вчерашнего вечера, я понял, что такое невозможно придумать. И… наверное, это одна из тех ситуаций, которые нужно пустить на самотёк. Потому что я не в силах остановиться, понимаешь? А твой вопрос, хочу я или могу… Наверное, хочу верить, что могу быть с ним, потому что пиздец как сложно смириться с неудачей. Ты был прав во всём, что говорил про него. Мне просто не посчастливилось увидеть в нём чуточку больше. Кенма тоскливо вздыхает. Чужая боль резонирует до хрипов в лёгких, становится собственной, ведь не так просто отпускать кого-то и мириться с мыслью, что этот кто-то… что этот кто-то — что? Уже отпустил? Или вовсе никогда не держался? Легко обманул себя или ловко наебал всех вокруг? Открылся кому-то другому? Поигрался с чувствами? Или попытался убедить себя, что сам умеет чувствовать? Что именно этот кто-то сделал? — Ну и что, — облизывая пересохшие губы, произносит Кенма, — ты правда считаешь, что мы ничего не должны с этим делать? — Какие у нас ещё варианты? — подключается Акааши. — Оборвать все связи, например, — кидает провокацию парень. — Ты правда хочешь оборвать с Куроо все связи? — спрашивает со скептицизмом, не выражая при этом ни одной эмоции. — Ну… после того, как он меня целовал, я не могу даже спиздеть, что хочу оборвать с ним все связи. — Только целовал? — Ага. Сказал, что он избалован роскошью, а я не дешёвка, чтобы тупо меня потрахать. Он даже спать со мной не стал в одной кровати. Постелил себе на диване. Акааши задумывается на пару секунд. Оценивает услышанное по специальной шкале благородия, наверняка сравнивая Куроо с тем, кто никогда не спрашивает на это разрешения. Да и зачем, типа. Секс же — самое доступное для него удовольствие. — Он… достойный тебя мужчина, — с утешающим спокойствием проговаривает Кейджи. — Мне нравится, как он с тобой поступает. — Хах, — усмехается Кенма, — а достоин ли я его? — Что за вопросы? — Мне просто тяжело поверить, что всё происходящее — правда. И мне, наверное, сейчас проще думать, что нихуя из этого не выйдет, чем потом… разочаровываться. Мы с ним недолго просуществуем. — Откуда тебе знать? — Такое не живёт долго. — Что не живёт долго? Уважение? Забота? Трепетное отношение? — Да за этим всем прячется банальный интерес. Стоит на своём даже сейчас. Аж мышцы сводит от непонимания Акааши таких простых вещей. Признаться, что сам усложняет, не может. Не может перестать бояться, что Куроо вот-вот навсегда исчезнет из его жизни. — Опять ты решаешь за другого человека, — злится парень. — Ну неужели проблемный мальчишка может понравиться взрослому успешному мужику? — психует в ответ. — Да всё может быть, Кенма. Ты особенный, а не проблемный. Хватит уже обесценивать себя. Акааши снова берёт всё в свои руки. Нет, нет… Бокуто этого у него не отнять — он всё такой же надёжный. И рядом. Всегда рядом, какие бы горести в жизни ни настигали. — Вот ты мне когда так говоришь, я прям ебать верить в лучшее начинаю, — воздерживаясь от третьей сигареты, произносит Кенма. — Ты и заслуживаешь этого лучшего. Не лишай себя потенциального лучшего. — Абстрактного, скорее, — пожимает плечами. — Потенциального, — настаивает Акааши. — Просто… расслабься. Перестань накручивать себя. Звучало бы это так же убедительно, если бы расслабиться попросил Куроо? Если бы забрал все страхи Кенмы себе и сберёг его маленькое холодное сердце хотя бы до тех пор, пока оно не перестанет биться с таким трепетом при мысли о нём; пока не решат, что заканчивать всё это безопасно для них обоих. — Где-то ты меня всё-таки наёбываешь, — обращается Кенма к Акааши в попытке избавиться от очередного мусора в голове. — Я всегда честен с тобой, и ты это знаешь, — непоколебимо, ровно отвечает Кейджи. — Знаю. Но тебе от этого ещё больнее. — Может быть. Но я предпочитаю не рушить нашу и без того хрупкую дружбу. И я верю, что мы с тобой сможем всё наладить. — Нам просто нужно ещё сколько-то времени, да? — Да. Ты мне правда очень важен. Снова болезненно колет в груди. Сколько испытаний на одно чёртово сердце… Кенма счастлив это слышать. Действительно счастлив и ни капли не преувеличивает осознание ценности момента. Прижиматься к Акааши всем телом и ощущать его ладони на своей спине — то, чего, кажется, не заслужил. Однако как же приятно — прятаться в его объятиях от целого мира. — Как и ты мне, Кей, — шёпотом произносит Кенма, боясь доверять такие слова даже ветру. — Обещай, что мы справимся. Когда это делаешь ты, я никогда ни в чём не сомневаюсь. — Обещаю. Но ты тоже кое-что пообещай мне. — Я плохо держу обещания. — Это постарайся сдержать изо всех сил. Жаль только, что всех сил вряд ли хватит, чтобы сдержать то, о чём Акааши его попросил. Но Кенма постарается. Правда сделает для этого всё.