I. Меж небом и землей лишь я один достойный

      Небо сгущается тяжелыми, как свинец, темно-серыми тучами. Вдали мерцает еле видимый свет молний, которые будто борются между собой за свое право осветить густой небосвод. Вот-вот начнется ливень. Уже видно, как на район Шибуя надвигается стена дождевых игл.       «Не-хо-ро-шо», — подумала она, глянув сначала на почерневшее небо, а затем на свое белое платье-рубашку, которое от порывов ветра будто паниковало и переживало за обстановку. Быстро прикинув, что до дома придется сократить путь по дворам, она свернула за угол и побежала.       Длинные белоснежные волосы струятся по ветру, будто оставляя за собой легкое, едва уловимое свечение. Она бежит и осторожно придерживает на затылке култышку, собранную из нескольких выкрашенных в черный цвет прядей, аккуратно подколотых шестью длинными серебристыми заколками, на одной из которых — единственной черного цвета — болталась золотистая бусина с маленьким колокольчиком внутри.       Она неслась, как принцесса, сбежавшая с бала, которая боится потерять диадему, — так же стремительно, и так же переживая больше за заколки на голове, чем за себя.       Чем дальше она бежала, тем ближе и отчетливей слышался раскатистый мужской хохот, едкий запах дешевых сигарет и женский плач. Обрывками, будто осколки обожжённого почерневшего стекла, разрезавшие темноту, доносились фразы: «Тебя сначала отъебать или отпиздить? Выбирай».       Снова смех. Мерзкий. Режущий слух. Будто по стеклу скребли железными спицами.       «Сколько их? Человек пять-шесть и девчонка?», — на секунду она сбавила шаг, чтобы вслушаться в количество голосов, глянула на еще больше почерневшее небо и рванула на звук.                     — Эма!       — Цу-у! — протянула девушка, буквально захлебываясь слезами. Цубаки тут же приземлилась голыми коленями на асфальт, оставив под собой небольшой красный тормозной путь, и обняла дрожащую от ужаса одноклассницу, которую окружило пять человек в белых куртках.       — А ты умничка, еще и подружку позвала, хороший будет вечер! — крикнул стоявший напротив парень, не доставая изо рта сигарету.       Эма еще сильнее прижалась к подруге. Цубаки поцеловала ее в макушку и прошептала на ухо: «Когда скажу бежать — беги, не оглядываясь». Эма хотела выпалить что-то вроде «Нет-нет-нет, я тебя не брошу здесь», но, ощутив совершенно спокойное сердцебиение подруги и равномерное дыхание, даже немного оцепенела.       Молнии начали сверкать все ближе и ярче, отдаленно уже слышались ленивые раскаты грома. Цубаки отпустила подругу и, медленно поднимаясь с колен, процедила сквозь зубы сладким, леденящим, но полным азарта тоном:       — Так вас сначала отъебать или отпиздить? Выбирайте, — она взглянула с улыбкой довольной кошки на того парня, державшего в зубах сигарету, и ее глаза тут же окрасились из сиреневого в белый — цвет ослепляющей мести.       В кругу волной раздались удивленные перешептывания: «Че за нах? Это че вообще?»       Она выпрямила правую руку с зажатым брелоком в форме цилиндра, крепко сжала его, неотрывно глядя в глаза парню напротив, продолжая улыбаться, как хищница перед долгожданной добычей. Когда она разжала кулак — брелок расправился в полутораметровый стальной бо. Удивленные перешептывания переросли в недовольный яростный гул, а парень с сигаретой только ухмыльнулся, от чего пепел упал на асфальт.       Начали капать первые капли дождя, сигарета недовольно зашипела, жаждя крови и драки.       Не двигаясь с места, она немного подкинула бо, перехватившись за край, одновременно аккуратно доставая левой рукой из култышки заколку с красной бусиной. Точно так же, не сдвинувшись ни на миллиметр, она ударом бо в живот сложила пополам парня, стоявшего по правую руку, и метнула заколку-сенбон в шею стоящего рядом с ним — от чего на месте, куда впился сенбон, начало распускаться, как цветок акварели в воде, черно-багровое пятно.                     «БЕГИ!», — Эма тут же рванула в свободный проход между двумя корчившимися от боли гопниками и бежала, как и велено, не оглядываясь.                     Колокольчик на заколке игриво звякнул от порыва ветра, расхлёстывавшего длинные белые волосы. Будто гонг, призывающий к войне, ударил первый оглушающий раскат грома. Как по команде, начался ливень, через который трудно было увидеть лица друг друга. Но лицо Цубаки не переставало расплываться в улыбке.                                          

***

      Когда испуганная Эма прибежала обратно, приведя за собой кипящих от злости Майки и Дракена, — было уже поздно.                     Дождь стих. Место драки превратилось в сплошную лужу из воды, грязи, крови, боли, ненависти и чьих-то редких, но жалких слез.       На земле валялись, как раскрошенные пиньяты, четыре ноющих и скорчившихся от боли туши в раньше белых, а теперь серо-коричнево-красных куртках. В центре на коленях и с опущенной головой стоял главарь этой небольшой банды. Перед ним, опираясь руками на бо, а левой ногой на плечо парня, склонилась Цубаки Тенбацу в промокшем белом платье с небольшими, расплывшимися, как акварель, следами крови, стекающей у нее изо рта по подбородку.       Она смотрела на него глазами черного цвета — цвета беспрекословной и леденящей ненависти, и, продолжая улыбаться, спросила, склонившись еще ближе:       — Как пожелаешь сдохнуть?                     — Цу-ума… — с нотками «воспитанные девочки так не делают», но все же похвальный голос Главы немного привел ее в себя.       Колокольчик досадно звякнул, нехотя знаменуя окончание драки. Сплюнув обидчику на куртку кровь, она закрыла глаза, лениво убрала ногу с плеча полуобморочного парня, нажала на маленькую кнопочку на ее бо — после чего он сложился обратно в брелок. Посмотрела на проясняющееся небо, затем, взглянув на товарищей сиреневыми глазами, она с наигранной обидой и уставшей улыбкой произнесла:       — Глава, Зам… Что-то вы задержались. А если бы меня тут кто-то обижал?       Дракен довольно ухмыльнулся, а Майки неловко посмеялся, закинул руку за голову и сказал:       — Может я все-таки зря тебя определил к Мучё в «Отряд особого назначения»? Надо было отдать тебя к Баджи в «Атакующий».                                          

***

      Ребята сидели втроем на кухне в доме Сано.       Эма дала Цубаки свои вещи и предложила переночевать у них, чтобы отстирать запачканное платье.                     — Белые куртки, говоришь, Цума… — задумчиво произнес Майки, нахмурено глядя в стоящую перед ним кружку с чаем.       — Узнаем точно, когда Дракен вернется. Но мне показалось, что это «Мёбиус», — Цубаки ответила устало, ковыряя пластырь на подтянутой к груди коленке.       — Это «Мёбиус», — Дракен ворвался, как гром в дом, открыв дверь почти с ноги. Тут же скинул ботинки так, будто от соприкосновения с лицом мёбиусовца они стали чем-то оскверненным, и направился на кухню мыть руки.       — Твоя вещица? — он подкинул сенбон с красной бусиной, который Цубаки поймала хлопком в воздухе и с довольным лицом воткнула на место в свою прическу.       Дракен рухнул за стол рядом с Майки и, смачно отхлебнув чай из его кружки, спросил:       — Ну, и что планируем делать? — на что Майки мило улыбнулся с закрытыми глазами и ответил лишь: «Воевать».                                          

***

      Оставшись вдвоем на кухне, после того, как Дракен ушел к себе домой, а Эма отправилась спать в свою комнату, Сано Манджиро и Тенбацу Цубаки сидели какое-то время молча.       — Цума, Цума, Цума… Нам же всего по пятнадцать лет. Так скольких же ты уже убила? — тихо и спокойно произнес Майки, держась обеими руками за пустую кружку, пристально разглядывая прилипшие ко дну чаинки. Вопрос звучал скорее риторически, а не ради интереса.       — К чему ты? — ответила Цубаки, наблюдая за его лицом.       — Ты была готова убить того парня… — он посмотрел ей в глаза со смесью сожаления и понимания.       — А ты бы с ним поступил иначе ради сестры? — еще один риторический вопрос, но заданный уверенным тоном.                     Молчание.                     Колокольчик сонно звякнул.       Она встала из-за стола и направилась в подготовленную для нее комнату.       Остановившись у двери, не поворачиваясь в сторону собеседника, она тихо и благодарно произнесла, глядя перед собой:       — Глава… Хорошо, что Вы не задержались.