I. Меж небом и землей лишь я один достойный

      — Де-евушка-а! — он с хитрой улыбкой стучится в закрытую дверь комнаты. — Вы собираетесь готовить нам завтрак?       — Чувствуй себя как дома и приготовь сам… — сонно донеслось из той комнаты.       — Если я буду чувствовать себя как дома, то на счет «три» я выношу дверь. Ра-аз! — поднял кулак.       — Отвали…       — Два-а! — замахнулся.       — Отвали!       — ТРИ! — резко ударил по двери.       — Блять, заебал!!! — прошипела младшая Хайтани, выпрыгивая из-под одеяла.       Она рывком открывает дверь и тут же ошарашенно замирает. Зрачки немного расширяются. Дыхание на долю секунды замирает.                     Перед ней стоит в одном белом полотенце, легко подвязанном на бедрах, высокий и обнаженный, как древнегреческая скульптура, Хайтани старший.       На всем теле выступают аккуратно очерченные мышцы, на которых все еще поблескивает легкая испарина. Всю левую половину тела, от ключицы и до линии полотенца, покрывает черная татуировка с рисунком крылатого черепа, ровно обрубленная вертикально по середине. Аккуратные завитушки рисунка уходят на плечо, плавно перетекая к кисти левой руки, на которой болтается увесистый серебряный браслет. Левая нога также покрыта продолжением рисунка, спускающимся до самой щиколотки.                     На заднем плане, заправляя диван, маячит Риндо — с абсолютно идентичной татуировкой, только с правой стороны тела, и одетый хотя бы в форменные черные брюки.       Сердито посмотрев в хитрое лицо Рана, расплывшееся в чеширской улыбке, слегка спрятанной за длинными, распущенными, еще влажными волосами, Цубаки сжала правую руку в кулак.       — Вот, спиздил твое полотенчико, — покрасовался Ран, покачивая бедрами.       — Надеюсь, нижнее белье не спиздил, — она процедила сквозь зубы и ударила брата в живот. Хайтани согнулся пополам, не готовый к такому удару, и толстая серебряная цепь на шее, в один комплект с браслетом, лениво покачалась на весу. Цубаки гордо пошла в сторону кухонного стола.       — Не обидно, что мы родственники? — смеясь, бросил вслед Ран, статно выпрямляясь и потирая место удара.       — ОТВАЛИ!                            Цубаки на скорую руку сообразила дашимаки тамаго и три чашки кофе с миндальным молоком, и родственники сели завтракать.       — Подведем итоги ночной вылазки, — с набитым ртом пробурчал Ран, потягиваясь за солонкой через полстола. — Что мы имеем?       — Ну, два сгоревших дома, — Цубаки ответила, сонно ковыряясь в тарелке, подперев щеку.       — Кто-то заметал какие-то следы? — спросил Риндо куда-то в кружку, отпивая кофе. — Либо сам отец, либо тот, о ком он так много писал в блокноте…       — Что за история со шприцами? — Ран откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.       — Я так поняла, что это была какая-то наркота, — Цубаки отложила палочки и задумчиво уставилась в тарелку. — Потому что, когда это дерьмо перестало на меня действовать, прекратились и провалы в памяти… И я четко помнила всё то, что он вытворял по ночам, а вот мама на утро не помнила ничего, и отец вел себя, как будто ничего не было — словно это были два разных человека.       Братья хмуро переглянулись, понимая, о чем она говорит, натужено собирая в отдаленной памяти какие-то похожие воспоминания.       — Откуда у тебя наша фотография? — Ран продолжил допрос, переведя прищуренный взгляд на сестру, пытаясь сосредоточенно собрать пазлы в голове.       — Я всегда хотела отомстить, но, когда была готова к этому, нашла отца возле уже горящего дома. Он рыдал, как младенец, и держал ее в руках, — она кивнула в сторону стоящего возле дивана столика, на котором покоилась фотография счастливых братьев. — Он смотрел на меня, как дикошарый, и повторял: «Я не виноват! Не виноват! Это все Хиякки! Он был здесь! Не забирай их у меня!»… — она задумчиво приложила руку к подбородку, затем с немного безумной улыбкой произнесла, глядя в тарелку. — Я отобрала фотку и сказала, что рано или поздно до него все равно доберется возмездие, — глаза немного блеснули.       Риндо молча отпил еще кофе, не сводя спокойного, но пристального взгляда с сестры. Ран в довольной ухмылке расправил руки, взялся за палочки и, продолжив доедать завтрак, хмыкнул: «Ведьма ёбаная».       Младший Хайтани облокотился на спинку стула и задумчиво спросил:       — Как думаешь, дом еще может стоять там? Может съездим?       — Не знаю, снесли его или нет, но местные тогда довольно быстро его потушили. Наверняка уцелело побольше вещей, — она пожала плечами и продолжила завтракать.       — Но это уже явно в другой раз, — Ран с грохотом кинул в раковину свою тарелку и бросил взгляд к настенным часам, вытирая тыльной стороной ладони губы. — Нас уже ждет Курокава, братец.                                          

***

      На традиционном вечернем собрании «Тосвы» Санзу почему-то стоял чуть поодаль от всех остальных, вместо своего привычного места рядом с командиром отряда.       Украдкой поглядывая на него, Цубаки заметила разбитые костяшки пальцев с буквально недавно запекшейся кровью, а на лице от нижнего века и, уходя вниз, прячась под маской, протянулись три царапины, которые уже не кровоточили, но светлая кожа вокруг них все еще была припухшей. Мучё стоял смирно и молча, не уделяя никакого внимания состоянию своего заместителя.       «Не-хо-ро-шо».       После собрания она первым делом спросила, что случилось, на что получила ожидаемый ответ с выдавленной улыбкой, спрятанной под маской: «Да забей, ерунда». Впиваясь рукой в локоть и сверля грустные голубые глаза пытливым взглядом, она упорно ждала развернутого монологического ответа.       Напряженное молчание разорвал Мицуя, своим обычным вежливым вопросом: «Тебя подбросить?» — «Нет, спасибо, Мицуя!»       Он всегда по пути проезжал дом Цубаки, поэтому подвозить ее после собраний не составляло труда. Иногда она отказывалась, но в этот раз произнесла это с такой наигранной улыбкой, что Мицуя немного насторожился. Погруженный в свои раздумья, он нехотя залез на байк и не заметил, как оставил форменную куртку на лавке возле Храма Мусаши, уехав в одном свитере.                            Оставшись с Цубаки наедине, Санзу рухнул на ступеньки и, напряженно вздыхая, снял маску, обнажив царапины, ведущие до самого подбородка:       — Просто подрался…       — С кем? С бешеной кошкой? — Цубаки осторожно присела рядом.       — Можно и так сказать…                     Еще немного помолчали.       — У тебя есть люди, которые тебе дороги? — Санзу спросил, глядя куда-то под ноги, опираясь локтями на колени.       — Ну, разумеется, — она не сводила глаз с его расцарапанного профиля.       — Представь, что тебе нужно спасти двоих дорогих для тебя людей. Но… Спасти одного можно только ценой второго, а спасти второго — можно только ценой первого…       — Ебать у тебя ребусы конечно.       — ПФФФФ, ЧТО-О? — Санзу явно не ожидал такой резкой разрядки нагнетенной атмосферы и рассмеялся. — Давно ты такие фразы выучила?       — Я пообщалась наконец-то с братьями, которых так давно искала, — смущенно с улыбкой ответила девушка. — Вот, подают «пример»…       Зрачки Санзу резко превратились в две маленькие точки.       «Они же из Поднебесья… Они же просто скормят ее Курокаве… А я даже ничего не смогу с этим сделать… Мне же нельзя себя выдавать, ни ей, ни ему, ни им…»       В голове закрутился вихрь неупорядоченных мыслей, а мелкие зрачки лихорадочно метались, разглядывая землю под ногами.       — Я думаю, что те дорогие тебе люди — далеко не слабые, поэтому ты сможешь спасти обоих. Это же твои люди, — она осторожно взяла его ладонями за щеки и повернула к себе грустные светло-голубые глаза, улыбаясь в них, словно католическая Мадонна.       Внутри все резко и туго сжалось, будто тело пронзил удар тока. Он сам не понял, что за нервный импульс проскочил в голове, но смело решил ему поддаться. Не столько из-за вечно отрицаемых им чувств, сколько от осознания того, что это последняя возможность увидеть ее такой, какая она есть сейчас, и запомнить ее такой. Потому что на вопрос о том, кого из двоих близких все-таки спасти, он уже твердо ответил в своей голове: обоих, но ценой себя.       Шрамы в уголках губ волнительно дрогнули…       Он нерешительно, но с твердым намерением подал корпус вперед, ей навстречу.       Аккуратно взял в руки ее тонкие плечи, скрытые под легким пальто…       Наклонился еще ближе…       Трепетный взгляд скользнул с заблестевших зрачков ниже…       Он почти прикоснулся к ее приоткрытым от легкого волнения губам своими…       Остается буквально пара миллиметров…       Персиковое, уже прерывистое дыхание обжигающе ощущается на тонкой коже мягких губ…                     И тут он замер.                     Они сидели в таком положении примерно пять напряженных и мучительно долгих секунд, одновременно и понимая, и не понимая, что делать дальше.                     «Хороший Санзу друг, правда?» — в голове раздалось предательски хитрое эхо голоса Баджи.                     Он немного отстранился.                     Приобнял ее, запустив одну руку в волосы, а другой перехватился за место на спине между лопаток.       Прижался теплой щекой к ее щеке.       Прикладывал все усилия, чтобы успокоить дыхание и одуревшее сердце, которое, казалось, оглушительно колотилось на весь район Шибуя.                      «…друг, правда?»                     Они снова замерли, и секунды сжались в вечность.       Одной ладонью она продолжала прикасаться к его щеке. А вторую осторожно положила на теплую, бешено пульсирую шею, и, как змейка, заползла пальцами под воротник, расположив ладонь на ключице.                     Проскочил второй импульс. Еще более требовательный и жадный.                     Обратной дороги все равно уже нет.       Он горячо выдохнул, крепко прижимая ее к себе.       И впился губами в шею.       Она запустила руку в густые светлые волосы.       Напряженно и медленно выдохнула над его ухом, и пар изо рта развеялся маленьким облачком.       Теплые и влажные, слегка подрагивающие от резкого всплеска серотонина и адреналина губы, обрамленные шрамами, то опускались по шее вниз, прикусывая ключицу, то поднимались по шее вверх, прикусывая мочку уха.       Перешел на скулу.       Ближе к губам.       Уголок губ.       Осторожно прикусил нижнюю губу.       Она прерывисто выдохнула.       Дрожит.       Прижалась еще ближе.       Он обнял ее еще крепче.       Впилась в его губы, сжимая ногти на ключице, осторожно проталкивая язык глубже.       Легонько губами прикусила кончик его языка.       Он сквозь поцелуй улыбнулся.                                          

***

      Подъезжая к дому Цубаки, Мицуя увидел на крыльце двух высоких парней в длинных красных форменных плащах. Вспомнив, что он оставил куртку «Тосвы» у Храма, а значит, вероятность нарваться на неприятности значительно ниже, он уверенно решил проехать мимо парней и удостовериться, что они ему действительно не привиделись.       «Поднебесье? Здесь?»       Свернув на ближайшем повороте, Мицуя одной рукой добавил газ, а второй набрал номер Дракена, надеясь на то, что Цубаки еще не ушла далеко от Храма.                                          

***

      Нехотя отстранившись, они неловко помолчали, почти воздушно касаясь ладоней друг друга.       — Прости… — он натянул обратно маску, желая спрятать в ней все лицо целиком от смущения.       (Но за что?)       — Все в порядке, — она ответила с воздушной улыбкой, прикасаясь к своим губам подушечками пальцев.                     Еще немного помолчали.                     — Я должен идти. Прощай, — он уверенно поднялся и зашагал в сторону одного из выходов с территории Храма.       (Прощай?)                     Легкими хлопьями начали опускаться первые за вечер снежинки.       Колокольчик растерянно звякнул.                                          

***

      Цубаки вышла на дорогу, ведущую к своему дому, и ее встретила банда парней в куртках «Тосвы» во главе с Теттой Кисаки. Глянув на биты и сверкающие предвкушением змеиные глаза Тетты, она сняла все сенбоны и метнула в дерево, стоящее позади нее.       Кисаки недовольно нахмурился:       — И как же ты догадалась, что я хотел от них избавиться?       — С тем, кто привык играть грязно, лучшей тактикой будет — играть честно, — она довольно ухмыльнулась и расправила брелок в бо.                                          

***

      Когда Мицуя и Дракен приехали к нужному месту, они нашли Цубаки, окруженную уже лежачей бандой Кисаки. Сама девушка, с растрепанными волосами и разбитой губой, стояла на коленях перед совершенно растерянным Теттой и рыдала навзрыд, вопя: «Почему-у? Почему ты это сде-елал? Зачем ты напа-ал на меня-я?»       Кисаки оглянулся на выдыхающего пар, как дракон, Кена Рюгуджи и ошарашенно, совершенно искренне, выпалил: «Я и пальцем ее не тронул! Клянусь!!!»       Закрывая лицо руками и продолжая плакать, она победно ухмыльнулась, а в голове эхом раздался голос Баджи: «Актриса!».                                          

***

      Сидя на слегка заснеженном бордюре и обсуждая втроем произошедшие события, Цубаки довольно запихивала обратно в прическу сенбоны, которые Дракен помог достать с дерева.       — Кстати, там около твоего дома… — начал Мицуя, как тут же их ослепил яркий свет фар и нервный прерывистый гудок черного автомобиля.              Машина с дрифтом припарковалась возле троих. Тонированное стекло опустилось, а с водительского сидения выглянул и громко рявкнул оскаленный Ран: «Хайтани, подъем! У твоего дома облава Поднебесья!»       Дракен и Мицуя ошеломленно обернулись на Цубаки. На что девушка рассмеялась, прикрывая глаза ладонью: «Объясню как-нибудь позже».                     Она села сзади. Риндо вежливо закрыл за ней дверь и, садясь на свое сиденье спереди, бросил через плечо: «Ты едешь в безопасное место».