I. Меж небом и землей лишь я один достойный

      Она лениво натянула его длинную белую рубашку, пока он застегивал брюки, и поплыла за ним на балкон.       Санзу и Цубаки сидели на теплом полу балкона ее апартамента, накинув на плечи плед. Он курил забытые на днях в бильярдной дорогие виноградные сигареты Шиона. Прищуриваясь, затягивался полной грудью и, лениво пуская колечки, выдыхал дым вверх, чтобы он смог выбраться с балкона через маленькую щелку приоткрытого окна.       Они молча наблюдали с высоты 52-го этажа за уже спящим, но все равно горящим неоновыми вывесками осенним Токио. Цубаки прижала колени ближе к груди и спрятала их под рубашку. Санзу приподнялся, чтобы выбросить окурок в окно и, задумчиво отпустив на волю последнюю затяжку, сел и уставился на их отражение.       – Всегда была только одна девушка… Далекая и недосягаемая… – он говорит так тихо, почти шепчет, не отрывая глаз от их отражения, – Существующая где-то, где мне не известно… И вот теперь ты здесь… – он медленно повернулся, перевел на нее взгляд и провел тыльной стороной ладони по ее щеке, – Ты здесь, но все равно не моя… Все такая же недосягаемая…       Она едва вздрогнула и перевела на него слегка испуганный сиреневый взгляд. Зрачки подрагивали, безмолвно мечась в светло-голубом омуте. Он держал ее теплой ладонью за щеку.       – Я уеду сегодня на рассвете, – Харучиё произнес тихо, и шрамы в уголках губ дрогнули в теплой умиротворенной улыбке.       – А я…? – сиреневые глаза слегка застелила полупрозрачная пелена, и она прикоснулась подушечками пальцев к теплой ладони на своей щеке.       – А ты… Будешь счастлива, – он наклонился к ней ближе и прошептал горьким виноградным шепотом, – Если перестанешь себя обманывать… – Санзу поцеловал ее в лоб и крепко прижал к себе.

***

      – КЕНЧИК!!! – он несется по длинному темному коридору и истошно кричит на всю больницу через застилающие зрение слёзы, – КЕНЧИК!!!! – голос едва не срывается от крика, он спотыкается, падает, поднимается и бежит дальше, – КЕЕНЧИИИИК!!!!       – Ма… Майки?... – Кен растерянно поднялся с твердого дивана в коридоре больницы, и тут же перед ним на колени рухнул Манджиро, схватив друга детства за щиколотки.       – Кенчик, я… Я так перед вами всеми… Облажался… – он пытался отдышаться и лихорадочно смотрел на кафельный пол перед собой и на капли, что срывались вниз с кончика носа, как парашютисты. Такие горячие и соленые, что казалось, пол сейчас начнет плавиться в тех местах, куда они падали, – Если вы только… Если вы сможете меня когда-нибудь… Простить… Кенчик…       – Майки… – он ошарашенно опустился рядом с ним на корточки и аккуратно потряс друга за плечо, – Мы простили тебя еще 11 лет назад, – он так тепло улыбнулся, словно во всей больнице тут же согрелся воздух. Манджиро поднял на него красные припухшие глаза, осторожно перетекая в сидячее положение, и вытер лицо рукавом черной кофты, – С возвращением, дружище! – Дракен распахнул большие ручищи, прижал его к своей огромной груди и похлопал по спине, хотя у самого глаза заблестели от навернувшихся слёз.       – Можете пройти в палату, – врач тихо открыл дверь и устало улыбнулся, глядя на двух взрослых мужчин, сидящих на полу.       Эма лежала на кушетке. Сонная, выбившаяся из сил, но невероятно счастливая. На ее руках, замотанный в простыню, мирно лежал и тихо сопел маленьким носиком крошечный новорожденный розовый человечек.       Кен бережно убрал слипшиеся влажные пряди волос с ее лица и поцеловал в лоб.       – Покажи Майки его племянницу, – с улыбкой прошептала Эма, слегка приподнимая на руках сверток с маленьким человечком.       Дракен бережно взял свою дочку, которая почти целиком помещалась сейчас в его огромную ладонь, и потерся о маленький лобик большим носом, как эскимос. Он повернулся к трясущемуся ошарашенному Майки, подошел к нему вплотную и передал ему человечка.       Слезы ручьем текли по щекам Майки, будто внутри прорвало какую-то невероятную плотину.       Дракен придерживал снизу трясущееся предплечье друга, пока тот держал на руках новорожденную племянницу, будто боялся, что Майки сейчас не выдержит и либо уронит человечка, либо сам рухнет на пол, свернется в комок и затопит слезами весь пол.       – Уже придумали, как назовете? – с заботливой улыбкой спросила старушка-акушерка.       Кен улыбнулся, глядя в сырые глаза Манджиро, потом перевел взгляд на Эму, и она утвердительно кивнула.       – Рюгуджи Манджико, – тихо, словно это самое сокровенное, что он мог сказать, произнес Дракен, не отпуская одной рукой предплечье Сано, а второй похлопав его по спине.       – По..че…му?... – едва слышимо прошептал Майки, подняв на друга сырое растерянное лицо.       – Потому что лишь ты один достойный, – Дракен слегка наклонил голову на бок.       Из пеленки выставилась крошечная ладошка. Майки осторожно протянул к ней дрожащую руку, и маленькая теплая розовая ручка тут же обхватила его палец.       Нить внутри него разорвалась. Он отчетливо это ощутил.       Больше его глаза никогда в жизни не окрасятся в черный.

***

*Спустя пять лет*

      Раздался дверной звонок, и маленькая девочка в розовом платьице, с двумя белокурыми хвостиками на голове, ловко спрыгнула с дивана в гостиной и побежала за мамой в коридор, радостно припрыгивая: «Это дядя Майки! Дядя Майки-и! Майки-и-и!»       Эма открыла дверь, и Манджико стеснительно обняла ее ногу: «А ты не Майки…»       «А я Цума!» – она наклонилась к девочке и протянула маленькую подарочную коробку, – «А это тебе!»       Они прошли в гостиную, где на большом полукруглом диване уже сидели Чифую, братья Кавата, Такаши и Такемичи, трепетно держащий свою Хину за руку.       – Нагрел для тебя, – Мицуя неловко посмеялся и отодвинулся, вежливо указывая Цубаки на освободившееся место.       – О-ой, Майки как обычно всё проспит и придет к вечеру, – в комнату вплыл Дракен с подносом чайной посуды.       – Дядя Майки-и-и! – раздался еще один звонок в дверь, и девчушка побежала в коридор.       – Извините, немного задержался на работе, – рассмеялся Майки, неся на спине племянницу, – Как дела у твоих братьев? – спросил он, плюхнувшись на диван рядом с Цубаки, вместе с девочкой.       – Открыли свой бизнес в центре вместе с Коко, – она гордо улыбнулась, – Заезжаю к ним в гости по выходным, когда они свободны от всяких бумажек и документов.       – Дядя Майки-и! А ты будешь учить меня ушу? – Манджико спрыгнула с дивана и легонько ударила его маленькой ладонью в колено, сжимая вторую ручку в крошечный кулак. Дракен и Эма неловко рассмеялись.       – Ты будешь лучшей ученицей в моей школе боевых искусств! – Сано улыбнулся с закрытыми глазами и тихонько дернул племянницу за хвостик.       Они сидели до самого вечера, пили чай, ели большой праздничный торт и с интересом рассматривали подарки, которые Манджико всем гордо показывала, как на выставке, в честь своего пятого Дня Рождения.       Малышка легла спать, и еще немного поболтав о своем, все сонно начали расходиться по домам. Счастливо попрощавшись со всеми на крыльце дома семьи Рюгуджи, Цубаки пошла в свою сторону.       – Цума! – он немного нагнал ее, – Ты живешь все там же? – он улыбнулся так, будто на улице была теплая весна, а не начало осени.       Она с той же теплотой посмотрела в голубые глаза и утвердительно кивнула.       – Можно я… тебя провожу? – Мицуя вежливо улыбнулся и неловко, едва ощутимо, коснулся подушечками пальцев ее ладони, не отрывая взгляда от сиреневых глаз.       «А ты… Будешь счастлива. Если перестанешь себя обманывать…»       Она улыбнулась в ответ и кивнула...

***

      Он вышел на свой балкон, расположенный на 36-м этаже пятизвездочного отеля «Белладжио». Глянул на дорогие большие часы на запястье и подкурил сигарету, отдающую чем-то цитрусовым, наблюдая за вечерним представлением музыкального фонтана перед отелем.       Теплый воздух Лас-Вегаса осторожно трепал длинные светло-розовые пряди, наспех собранные в высокий хвост, и рукава бело-розового пиджака с рисунками в виде лотосов и скорпионов. Санзу достал телефон и начал безучастно листать ленты соц-сетей, пока не наткнулся на недавнее фото на странице Сано Манджиро.       Что-то внутри отозвалось в нем, дрогнуло и разлилось искренним и теплым трепетом. Будто в грудной клетке затрепетала маленькая птичка, и он наконец-то отпустил ее в свободный полет.       Он с чистой и бескорыстной любовью смотрел на фото блестящими от счастья светло-голубыми глазами. А с фотографии на него улыбалась не менее счастливая толпа людей – Майки, семья Рюгуджи и Мицуя, крепко обнимающий и целующий в висок Цубаки.       Шрамы в уголках губ трепетно дрогнули и едва уловимо растянулись в теплой улыбке, наполненной покоем и умиротворением.        «Я снова выбрал спасти тебя от себя – и это был правильный выбор…» – шепчет Санзу, убирая с легкой и искренней улыбкой телефон в карман бело-розовых брюк. Он выпустил ленивое облачко сигаретного дыма и прошептал сквозь него: «Наконец-то ты счастлива…»       Санзу докурил, лениво придавил окурок в пепельнице и вошёл в просторную гостиную своего номера. Приземлился на большой мягкий белый диван, взял с журнального столика документы и начал лениво их изучать.       В конце коридора хлопнула тяжёлая дверь. Он немного прислушался и нахмурил светло-розовые брови. Громкий топот нескольких человек раздавался на весь коридор и стремительно приближался к его номеру. Мужские голоса кричали кому-то: «Стойте! Это нарушение правил! Вы не имеете права здесь находиться!»       Санзу с любопытством поднялся с дивана и решил приоткрыть дверь, чтобы выглянуть и узнать, что там происходит. Только-только он повернул ключ, как дверь тут же рывком распахнулась.       И перед ним она...       Длинные распущенные чёрные волосы струятся по спине вдоль красного платья-ципао до талии. Грудная клетка ходит ходуном. В сиреневых глазах, застилаемых слезами, лихорадочно мечется и страх, и ненависть, и любовь, и какая-то щенячья радость.       Санзу ошарашенно смотрит на неё с высоты своего роста, но шрамы в уголках губ расплываются в неловкой улыбке.       «Харучи!» – Цубаки бросилась к нему и вжалась в его грудь, крепко-крепко сжимая в руках ткань бело-розового пиджака на спине. Она судорожно дышит, пытаясь перевести дыхание и сдерживать слёзы.       Перед распахнутой дверью появились двое таких же запыхавшихся охранников и сотрудник ресепшена, и ошарашенно уставились на владельца отеля.       Он обвил руками хрупкую, напуганную, запыхавшуюся девушку, которая, казалось, бежала к нему не по коридору отеля, а через полмира из самого Токио. Правой рукой за трясущиеся плечи, левой рукой за тонкую талию и прижал к себе ещё крепче, уткнувшись лицом ей в шею, полной грудью вдыхая этот родной персиковый запах: «Цума... Да ёбаное всё...» – прошептал Санзу, неловко смеясь.       Он оторвался от её шеи, поставил подбородок ей на макушку и посмотрел куда вверх, недовольно, но со счастливой улыбкой покачивая головой. Перед его глазами сейчас за долю секунды пронёсся фильм всех их трепетных вечеров времен «Бонтена». Харучиё закрыл глаза, выдавил неловкий смешок и оперся щекой на неё макушку, умиротворенно глядя на остолбеневших охранников и сотрудника ресепшена: «Впишите её в мой номер. Она остаётся здесь». Все трое послушно кивнули и удалились.       Они стояли так ещё с минуту. Он осторожно поднял правой рукой её зареванное лицо за подбородок: «Почему?»       Сиреневые глаза лихорадочно заметались в светло-голубом омуте: «Потому что я себя не обманываю» – пищит Цума, а к глазам подкатывает новое цунами, – «Потому что я не могу по-другому».       Он немного склонился и нежно и осторожно прижался к соленым губам своими, крепче прижимая её к себе левой рукой за талию, а правую запуская в густые распущенные волосы.       «И вот теперь ты здесь... Неужели лишь я один достойный?»