КРИВИЦКИЙ - ПАВЛОВА: ВСПОМНИТЬ ВСЁ!

***

      Прошёл долгожданный месяц, и Ира освободилась из гипсовых оков. Жизнь для неё стала немного проще, хотя приходилось преодолевать ежедневную боль, чтобы восстановиться полностью. К счастью, у Кривицкого всё срослось с отпуском. И он мог полностью посвятить себя Павловой, не отвлекаясь на работу в Склифе. Но отношение между ними нельзя было назвать милыми и даже терпимыми. Он ежедневно изматывал её бесконечными нагрузками, не давая ей лениться, и жалеть себя. От этого она ненавидела его ещё больше. Он следил за её питанием, сном, отдыхом, прогулками, анализами, приёмом лекарств, не давая ей никакого личностного пространства.       И ещё была ненавистная ей йога. - Задолбал ты меня своей йогой! – злилась она, когда он приступал к ежедневным упражнениям. - Я тебя не слышу, - спокойно говорил он и продолжал её «мучить», - не отвлекайся. Сосредоточься лучше на своём теле. - Ты не понимаешь! Мне больно! – верещала она, стараясь разжалобить его. - Я понимаю, как никто другой! – Кривицкий, не обращая внимая, продолжал экзекуцию. - Да, где тебе понять, садист! – она пыталась отстранить его руки от своего тела, хотя попытки были тщетны, - руки, убери руки!       Руки Гены были сильными и в то же время нежными. Он отдавал ей всю теплоту и энергию через них. С каждым днём она осознавала, всё что он делает, идёт ей на пользу, с каждым днём приближая её выздоровление.       Но это было не в характере Павловой признаться ему, что он прав в своих действиях и что тело постепенно начинает её слушаться, она его чувствует и начинает контролировать. Она может делать то, о чём месяц назад даже мечтать не смела. Она не хотела делиться с ним этой информацией, наивно полагая, что Кривицкий ничего не видит и не замечает.       Но Геннадий замечал всё, малейшую перемену, мельчайший прогресс в её состоянии. Он не только замечал, но и вёл в тайне от Ирины дневник. Надеясь, что когда-нибудь он даст ей его прочитать и, возможно, они даже посмеются над всем тем, через что проходят сейчас. - Даже не подумаю. Ты должна пересилить себя! Ты сможешь, ты сильная! Можешь говорить мне что угодно, орать, даже бить, я всё равно не отстану, - он был полностью сосредоточен на том, что делает, и никакие её мольбы не могли сбить его с поставленной цели, - потом спасибо скажешь. - Где тебя только вырастили такого? С такими замашками в гестапо не работал? - Не довелось, - парировал он, в очередной раз сгибая травмированную ногу в колене, - евреев туда не берут. - Кривицкий, больно же! Какой ты, к чертям собачьим, врач! Истязатель! – эпитеты сыпались как из рога изобилия. За эти недели кем он уже только не был, и тварью, и извергом, и живодёром, и даже исчадием ада. Некоторые Гена слышал впервые, некоторые уже набили оскомину и частенько он отвечал ей её же словами на опережение. - Глубже наклон делай. Всё то же самое, что и вчера, только на два подхода больше и на десять секунд дольше, - глядя на часы, произнес он. - Моя шея! – взвыла она, почувствовав, как он прижимает ее шею, делая наклон глубже и не давая ей разогнуться, выдерживает положенные секунды. - Я знаю. Вчера была голова, сегодня шея… все твои фразы наизусть выучил. Ничего нового, каждый день одно и тоже. Самой ещё не надоело? - придерживая её за спину, он продолжал командовать, - ногу сильнее к груди прижми и держи. Ещё! держи…, держи… можешь медленно отпустить. Вот теперь всё, молодец! - Мне дыхания не хватает, - пожаловалась Павлова. - Не болтай со мной, а делай молча, - посоветовал он, - это же не так сложно. - Почему ты мной командуешь бесконечно? – задала она уже больше риторический вопрос, потому что знала, только его командам она готова подчиниться, хотя продолжает истерики и ругань. - Могу не командовать, сдам тебя в реабилитационный центр, как в Склифе советуют, и пусть тобой там другие командуют. Только не думаю, что тебе это понравится, - усмехнулся он. - Да пошёл ты! – пыхтя и обливаясь потом, послала она. - Да, уже! Переворачивайся лучше на бок, - вновь прилетела команда, - ты не понимаешь, пока ты не успокоишься, не сосредоточишься на себе, не переключишь свое внимания, мы ничего не добьёмся. Ир, через эту боль придётся пройти, пойми. Я знаю, я это пережил. Ты просто забыла, как сама контролировала меня, без конца подгоняла, следила за каждым моим шагом. И ты говорила, что волнуешься за меня, - он присел рядом и завёл её руку за шею, - тянись к лопатке, не симулируй! - Я за тебя? Не смеши! Кто ты такой, чтобы я за тебя волновалась? – коснувшись кончиками пальцев лопатки, выдохнула она. - Конечно, я для тебя никто. Только ты для меня слишком много значишь, поверь. Еще немного и отправимся на прогулку, - пообещал он. - Я терплю всё это только из-за прогулок. Ты невыносим! Ты знаешь, что без тебя я не смогу выйти на улицу и пользуешься этим, - пропыхтела она, делая мах ногой. - Скоро ты сможешь выходить сама. Ты уже делаешь успехи, не ужели не замечаешь? – он удовлетворённо хмыкнул, понимая, что когда она ругается и злится на него, то меньше жалеет себя. Он был согласен даже на подобное переключение внимания, только чтобы видеть, как с каждым днём ей становится лучше. - Заметишь тут как же, когда каждый день всё больнее и больнее, - Павлова продолжала гундеть, но покорно перевернулась на другой бок. - Это хорошо. Я доволен. Чувствительность возвращается, - он потянулся за полотенцем, - самое приятное осталось…. Давай на живот. - Тебе бы такое приятное, - простонала Ира, но легла на живот. - Доделывай сама, я пойду, морс приготовлю и в душ пойдём, - он вышел из комнаты, делая вид, что пошёл на кухню.       Но через какое-то время заглянул через дверной косяк и посмотрел, чем занимается его подопечная. Егорова, закрыв глаза и стиснув зубы, выполняла шалабхасану. Довольный увиденным, Кривицкий расплылся в улыбке и направился готовить обещанный морс. По пути следования обдумывая, куда сегодня они отправятся на прогулку.