В этом прекрасном и яростном мире

В субботу ты проснулся с восходом солнца и больше не смог заснуть. Будильник стоял на 8:30, а к 10 утра твой напарник ждал тебя к себе. Праздновать день рождения. Вдвоём. Ты дважды принял душ, побрился и надел приготовленную с вечера одежду. Твой лосьон после бритья пах хвоей, ты знал, что у детектива Дюбуа очень чувствительное обоняние, и не смог удержаться от того, чтобы не капнуть немного на запястья и в место, где шея переходит в плечо. Не то чтобы ты надеялся, что детектив снова будет тебя обнюхивать, но от него всего можно ожидать. Ты пришёл к его двери в 9:45, поднялся на этаж повыше и стоял, переминаясь с ноги на ногу. Чуть пониже солнечного сплетения ворочалось что-то неопознанное. Страх? Стыд? Надежда? Ты привык препарировать свои эмоции. Прикалывать, подписывать, изучать. Но сейчас твои руки в кожаных перчатках мелко дрожали, отбивая на пыльном подоконнике какой-то ритм. Ты смотрел через грязное стекло на утреннюю Ревашоль. Деревья начали уже покрываться свежей зеленью, птицы вовсю кричали, что готовы искать пару и вить гнёзда. В одной руке ты держал картонную коробку, аккуратно перевязанную бечёвкой. Ты ни разу не был дома у офицера Дюбуа и ожидал увидеть разруху и грязь, как когда-то в его гостиничном номере. Викмар предупреждал тебя о залежах бутылок и вековой пылищи, но ты делил все его высказывания на два. Ровно в 9:58 ты позвонил в дверь, обитую бордовым дерматином. — Я сейчас, — послышалось изнутри, а затем последовал громкий звук, как будто уронили что-то тяжёлое. — Входи, открыто! Открыто?! Дверь всё время была открыта? Неужели он настолько ничего не боится? Скольких он отправил за решётку… «Дверь была открыта в надежде, что ты придёшь пораньше и застанешь его в душе, например», — предположил тихий внутренний голос. Ты приказал ему заткнуться и не нести бред. Никаких внутренних голосов! Солнце бьёт в окно небольшой кухни, бликуя на стёклах твоих очков, и ты щуришься. Запыхавшийся детектив Дюбуа садится рядом с тобой на табуретку. — Спасибо, что пришёл. Ты протягиваешь ему руку в перчатке, но вместо того, чтобы её пожать, он крепко тебя обнимает. Ты чувствуешь запах чистой кожи, мыла и даже… о, боже, что это? Одеколон? Ты сглатываешь подступивший к горлу ком, осторожно выныривая из объятий. Нельзя об этом думать, нельзя! Ты протягиваешь своему напарнику коробку. — Огосики! Где ты это купил? — восклицает он, вызволяя на свободу шоколадный торт. — Я испёк его. Ты начал в 7:50, решив заняться хоть чем-то, чтобы так не нервничать. — Да ты мастер на все руки, Ким! Ты чувствуешь, как горячо становится шее. Интересно, понял ли офицер Дюбуа, как двусмысленно это прозвучало? — Я заварю нам чай, — вскакивает с места он, и ты, наконец, можешь его рассмотреть. На нём синие нормальные(!) джинсы, белая рубашка с коротким рукавом и галстук, который ты подарил ему позавчера. Он оделся так для тебя? Сердце сделало в груди какой-то кульбит, ты прикрыл глаза и вдыхал целых 8 секунд, чтобы выровнять дыхание. Чтобы не смотреть прямо на чистого и, в кои-то веки, причёсанного напарника, ты блуждаешь взглядом по кухне. Вот открытая упаковка бомж-лапши притаилась в углу стола. На газовой плите огромное чёрное пятно, которое недавно безуспешно пытались оттереть. Ты отмечаешь про себя столешницу в грязноватых разводах, штук пять чашек (некоторые с отколотыми ручками), скопленных в раковине, и мокрые следы на полу. И никаких бутылок, пусть Викмар засунет язык себе в одно место. Ты улыбнулся, представив, как вставший пораньше детектив наводит порядок к твоему приходу. — Хочешь, я угадаю, о чём ты думаешь? — предлагает он, после того, как вы почти прикончили торт. Ты считаешь, что это дурная зависимость и, вообще, лейтенанту Кицураги не положено по статусу, но ты *очень* любишь сладкое. — Вы что, *и это* умеете? — Я парадетектив из старинного рода парадетективов, — серьёзно кивает он. — Ну и о чём же? Ты представил лицо капитана Прайса. Так, на всякий случай. — Настолки! — восклицает детектив. — Ты хочешь поиграть в настолки! — Это может быть неплохо, — соглашаешься ты. Ты расслабляешься, убедившись, что на самом деле он *не умеет* читать мысли. Ты впервые оглядываешь его единственную комнату. Одежда свалена в кучу на стуле. Он выбирал, что ему надеть? Ну, что ж, ты оценил его выбор. Бумаги сложены неаккуратной стопкой. И ни одного портрета той женщины! Он проследил за твоим взглядом. — Ищешь фотки моей бывшей? А их нет. Я их сжёг к чертям. Всё равно в лицо её не помню. — Вы были вместе… — 12 лет. Ты похвалил себя за способности к интуитивной математике. — Это ж надо — шесть лет по какой-то тёлке страдать. Это ужас насколько жалко, не находишь? — Вы просто… на всём зацикливаетесь, поэтому так трудно отпускаете. Боже, почему так больно? — Это точно. Но, знаешь, я, наконец, перестал. Перестал о ней думать. Буду потихоньку жить. — И это… похвально, детектив. Что это за игра? — переключаешь внимание ты. — Я купил в книжном на углу. «Э-ру-дит», — по слогам прочитал он. — Нужно составлять слова из букв и всё такое прочее. — О, я с удовольствием, — потираешь руки ты, представляя, как размажешь детектива по стенке. — Надеюсь, тут мне больше повезёт, чем в «Сюзеренитете», — он расстилает на полу потёртый плед и приглашает тебя сесть. Ты подгибаешь под себя ноги, устраиваясь поудобнее. Настольные игры великолепно помогают отвлечься. — Тут дело не в везении, — назидательно замечаешь ты. — Нужно просто выработать стратегию… — А потом её придерживаться, да-да, — кивает он. — Но тут просто слова составляют, вот, это твои 7 букв. Не показывай мне. — А что это за звёздочка? — Эээ, не знаю. Ты достаёшь из коробки правила и углубляешься в чтение. Детектив всё это время нетерпеливо ёрзает. — Всё, я разобрался, — спустя пару минут говоришь ты. — Звёздочкой можно заменить любую букву на выбор. А ещё нам нужно выбрать длинное слово, к которому мы будем пристраивать свои буквы. — Ладно, погнали, пусть это будет КАПИТАЛИЗМ. — У меня КАПА и МИР. — ПАР, ИЛ и ТИК. — МИРАЖ, удвоение буквы Ж. Параллельно ты ведёшь подсчёт очков, приглядываясь к крайней клетке с утроением слова. Сейчас, нужно просто подобраться… Детектив же, напротив, старается использовать все свои буквы за раз, чтобы получить дополнительные 15 баллов. Сейчас ваш разрыв составляет всего 5 очков. Ты чувствуешь, что мешочек с буквами почти опустел. Значит, ещё пара ходов… А что, если… Сердце бьётся, как пойманная птица. Детектив смотрит на тебя с неприкрытым превосходством. Что он задумал? — ФАЗМИД. Ну, держитесь… Детектив сглупил, поставив «дорогую» букву Ф на поле без удвоений. Тебе нужно опередить его на… Руки в перчатках дрожат. Так, если ты ничего не перепутал… — ЭТЮД, ДЭ и НЮ. Офицер Дюбуа с ужасом смотрит на буквы. — Это значит… — Да, — улыбаешься ты, со вздохом вытирая пот со лба. — Это утроение слова, удвоение слова и удвоение буквы Э. — Блять, — он бьёт кулаком по полу рядом с собой, и поле чуть не переворачивается. Ты строго смотришь на него. — Ничего у вас не выйдет. Сейчас я посчитаю очки… Детектив вне себя от возмущения. — НЮ? — негодуя, спрашивает он. — ДЭ? Ты только что придумал эти слова. Что они, вообще, значат?! — Дэ — это философское понятие. Что-то типа кармы, — объясняешь ты, пытаясь не улыбаться. Ты только что выиграл эту битву. — А ню?! — Детектив, просто примите неизбежное. — Отвечай, иначе я тебя покусаю. Картинка всего на мгновение вспыхивает перед глазами, но ты быстро её убираешь. Ещё чего не хватало. — Ню — это художественное изображение обнажённого тела, — спокойно отвечаешь ты. — Порнуха, что ли? — хмурит брови детектив. Он удивлён твоими познаниями. — Не совсем, но если вам так понятнее. Ты победил с разрывом в 26 очков. — Я требую реванша! Ты выигрываешь партию за партией, вы возвращаетесь к «Сюзеренитету», но и тут детектива ждёт неудача. Он с маниакальной настойчивостью пробует снова и снова, и ты даже завидуешь его упорству. Ты бы так не мог. С другой стороны, ты никогда и не проигрываешь. Ты испытываешь нежность и трепет, улыбаясь каждый раз, когда детектив делает обиженное лицо. Спустя пару часов вы возвращаетесь на кухню. Ты доволен и счастлив, а детектив расстроен. Не надо было связываться с Кимом Кицураги! Еле заметный укол совести мешает тебе наслаждаться собственным превосходством. Может, стоило поддаться хоть разок? — Ким, у тебя когда-нибудь появлялись мысль, что ты зря появился на свет? Нет, я не о том, — заметив, как ты напрягся, уточняет детектив Дюбуа, отхлёбывая чай из большой, почти на литр, кружки. — А просто, если бы тебя спросили, хотел бы ты вообще рождаться? Зная, что мир вот такой? Господи, как же ты его понимаешь. — Но есть же и хорошие моменты, разве нет? — ты с тревогой смотришь в его глаза. Серо-зелёные, красивый цвет. Неужели он так расстроился из-за настолок? — Иногда я смотрю людям в глаза и вижу Пустоту, — обречённым голосом говорит детектив. — Я знаю, что они однажды умрут. А если и я умру, то зачем тогда вообще начинать? Тебе нечего сказать. Умеет же он иногда так точно подбирать слова… — Нужно попробовать найти хоть какой-то смысл, — говоришь ты. — Иначе вы просто не сможете нормально функционировать. А РГМ нужны крепкие бойцы. Ты понимаешь, что говоришь что-то не то. — Почему Жан так себя ведёт? Мы же с ним были друзьями. Так вот что его мучает. — Он злится, что теперь вы мой напарник, а не его, — обтекаемо отвечаешь ты. — Почему мне так часто хочется сделать себе больно? — умоляюще смотрит на тебя офицер Дюбуа. — Мне 45, а я не знаю… Не знаю, зачем я живу. Ты хочешь сжать его руку. Почему это так отзывается? — Неужели нет вообще ничего, что держало бы вас здесь? Может, какое-то хобби? Мне тоже бывает одиноко, поверьте… Он молчит. Становится трудно дышать. — Вас до сих пор преследуют мысли о суициде? — Только на голодный желудок, — грустно отвечает детектив. Ты смотришь на бомж-пакет, одиноко стоящий в углу стола. — Чем вы питаетесь? — ты рад, что нашёл, на что можно отвлечься. — То тем, то этим. Доедал вчера консервированную кукурузу. Лапшу ещё заварил. — Так, офицер, мы сейчас купим вам нормальной еды, — строго говоришь ты. — Так и язву получить можно. — Меня ничего не берёт. Судя по тому, что говорит обо мне Жан, я бухал шесть лет подряд, и ничего, всё на месте. Под твоим руководством детектив Дюбуа кладёт в продуктовую корзину овощи, замороженные продукты для духовки, сосиски, молоко, пельмени. Ты прекрасно понимаешь, что готовить он не будет, поэтому и выбираешь самый простой набор пищи. Для одинокого холостяка, вот так. «Ты мог бы жить вместе с ним», — промелькнула непрошенная мысль. Ни за что. Нет, прошу тебя, нет. Не думай об этом. Слишком отличается ваш жизненный уклад. Детектив Дюбуа никогда не будет беспокоиться о хлебных крошках на полу или жирном налёте на плите. И ты просто покусаешь его однажды. Лучше такого не допускать. «Серьёзно? — сам себе удивился ты. — Ты сейчас рассуждаешь, что не стал бы жить с ним, потому что вы в быту, видите ли, не совпадаете? Всё остальное тебя мало волнует? Какую бы чушь он ни нёс, отвечая той Девочке-без-шапки, что он любит всех людей одинаково, у него вряд ли был опыт отношений с мужчинами». Ты с усилием прекратил внутренний монолог, сожалея, что сейчас нет возможности достать блокнот. Вы купили мороженого на углу и устроились в беседке во дворе. Лавочка была погнута посередине, и вам пришлось сесть почти вплотную друг к другу, чтобы не соскальзывать. На внутренней стороне крыши беседки среди прочих граффити лаконично значилось: мусора — пидоры. Ты печально улыбнулся, кусая холодный вафельный бок стаканчика. — Мне бы в детстве влетело за такое столь ранней весной, — задумчиво облизывая мороженое влажным широким языком, проговорил детектив. — Вкусное, правда? — Правда, — киваешь ты. — Я ещё после того медвежьего холодильника захотел. Но от него не мёрзнут, наоборот же, оно помогает согреться, знаете, сколько там калорий. Он испускает разочарованный стон, осматривая стаканчик с разных сторон. — Калорий? А я как раз думал, не пора ли снова прийти в форму. Ну, знаешь, спортивный тренер, все дела. — Для своего возраста вы вполне неплохо выглядите. — «Для своего возраста», — передразнивает детектив. Ты умалчиваешь, что крупные косматые мужчины — твой типаж. Видимо, мороженое действительно было богато сахаром и жирами, потому что детектив начал напевать себе что-то под нос, когда вы поднимались по лестнице. Ты зашёл в ванную вымыть руки. За раковиной прятался огромный мусорный пакет с бутылками. Видимо, однажды детектив решил убраться, а донести до свалки уже не хватило энтузиазма. В ванне одиноко лежала сломанная шторка. Так вот что упало! То есть, он, всё же, был голый, когда ты позвонил? Глупая мысль, ты даже не заслуживаешь быть записанной. Вы разогрели в духовке замороженную пиццу и с удовольствием принялись за еду. Ты так старался побыстрее сделать этот торт, что забыл позавтракать. Детектив внезапно замер и посмотрел на тебя. — Что? — спросил ты. Может, твоё лицо перемазано в жирном соусе? Ты достал платок и вытер губы. — Не здесь. Он нежно прикоснулся к твоей щеке большим пальцем. — Вот так. У тебя появилось чёткое ощущение, что тебя обманывают. Разговоры на кухне — что может быть более странным и романтичным? Из радиоприёмника звучала приятная мелодия без слов, вызывающая чувство лёгкой печали. Крепкий травяной чай отлично согревал тебя, обычно мёрзнущего без движения. Ты провёл наедине со своим напарником почти целый день, и тебе казалось, что вот-вот настанет расплата. Хорошее редко бывает просто так. А детектив Дюбуа, видимо, снова поймал ГрустьFM. — У меня в голове точно рой рассерженных пчёл, — пожаловался он. — Голоса не замолкают ни на минуту. — И что же они вам говорят? — Может, поиграем в «бутылочку»? — Что? — спросил ты, чувствуя, как вспыхивают скулы. Это же игра на поцелуи? А какой смысл, если вас здесь всего двое? Пососитесь, и дело с концом. Ты остановил поток компульсивных мыслей. — Это такая игра, когда крутите бутылочку и задаёте друг другу вопросы, — пояснил он. Ты выдохнул с облегчением. Детектив уже развёл бурную деятельность. Достал из мусорного мешка бутылку из-под пива, сполоснул её под струёй воды, наскоро вытер полотенцем и разместил на столе. — Крутим, на кого она указала, тому задают вопрос. Если не ответишь, то выполняешь желание. Ты был готов на что угодно, лишь бы он опять не начал хандрить. Детектив раскручивает посильнее, вы ждёте, и ждёте, и ждёте, пока бутылочное горлышко не указывает прямо на него. Возмущённый вздох. — Опять я выигрываю, — отмечаешь ты. — О чём же вас спросить? О, придумал. Какой ваш любимый цвет? — Так просто? — широко улыбается детектив, и его лицо будто начинает светиться изнутри. Ты не можешь оторвать взгляда. — Фиолетовый, — отвечает он. — Мой любимый цвет — фиолетовый. Ты вспоминаешь, что читал когда-то статью про значения цветов. Это абсолютно ненаучно, но тогда ты просто пытался убить время. Фиолетовый цвет любимый у творческих, загадочных и сострадательных личностей. А ещё он означает глубокую неудовлетворённость. «Глубокую *сексуальную* неудовлетворённость», — поправляешь ты сам себя. Хм. Детектив вряд ли об этом знает. Это же просто цвет. Да, он же не читал ту статью. Фиолетовый, значит. — А мой тёмно-синий, — говоришь ты, чтобы перестать, наконец, думать о фиолетовом. Тёмно-синий, кстати, для уверенных, сдержанных и ответственных. Тебе подходит. А ещё для верных, чувствительных и склонных к глубоким переживаниям. Зачем ты это помнишь? — Твоя очередь, Ким, — кивает он тебе. — Крути бутылочку. Уж будь уверен, я спрошу что-нибудь поинтереснее. — Я в вас не сомневаюсь. Удача отворачивается от тебя, видимо, в наказание за то, что ты вспоминал глупые статьи. — О чём ты мечтаешь? Вот это вопрос. Так сразу и не ответишь. Ты кидаешь в рот вафельную подушечку и отпиваешь ещё чая, чтобы дать себе время подумать. Детектив смотрит на тебя, и ты почти смущаешься от его пристального взгляда. — Я хотел бы… съездить на море. — На море? — удивляется детектив. — А что не съездишь? — Далеко и не особо хочется одному. Полежать на камнях… Прокатиться на катамаране. Потрогать ската, — мечтательно перечисляешь ты. Конечно, ты бы хотел на море. Другие твои мечты невозможно осуществить в рамках этой Вселенной. И как он тебя так развёл? Ты не особо любишь откровенничать. Тебе кажется, что эта бутылка заколдована. Вопросы сыпятся из детектива, как из рога изобилия. Это что, месть за настолки? Детектив становится всё краснее и краснее от охватившего его азарта. Как же, «открывает» Кима Кицураги, как какую-то консервную банку. — Расскажи про свои последние отношения, — вдруг спрашивает он, пока ты настраиваешься на очередной вопрос о своих предпочтениях в еде, музыке и мотокаретах. — Нет. — Нет? — Нет. Что там рассказывать. Глупо и нелепо. Он сдувается, пригвождённый к стулу одним движением твоей брови. — Тогда с тебя желание. — Давайте уж, жгите. — Давай перейдём на «ты», — умоляюще просит он. — Пожалуйста, зови меня Гарри, а то мне пиздец как неловко. Гарри… Ты бы этого не хотел, но не хочешь объяснять ему мотивы. Это слишком… интимно для тебя. И с ним ты не готов нарушать этот зыбкий барьер. Правда, это больше похоже на иллюзию барьера. Ты со вздохом сдаёшься. — Хорошо, Гарри. Внезапно ты понимаешь, что так и было задумано. Задав слишком личный вопрос, он получил, что хотел. Ты совсем капельку злишься на себя за то, что тебя так просто развели. Удача снова на твоей стороне. Или, может, он тебе поддаётся? Как благородно. Ты бы не стал. Ты хочешь отплатить ему той же монетой. Спросить что-нибудь личное. — Скажи, что у вас было с Викмаром? — решаешься ты. — А что с ним? — не понимает он. — Он дуется, как ревнивая жена. — Ах, это, — детектив смеётся. — Ким, я не помню, — беспомощно разводит руками он. Ты подмечаешь, как напрягаются его мышцы под тонким коротким рукавом рубашки. — Не помнишь? — удивлённо вскидываешь бровь ты. — Я вспомнил всё о мире и себе, знаю, как делать искусственное дыхание и перевязки, могу перечислить все марки стволов в музее РГМ, но людей… Никого не помню. Как будто стёрли всё, что связано с эмоциями, кроме совсем уж жёстких вещей, типа воспоминаний о бывшей, — он усмехается. — Мне Жюдит рассказала, что мы с Жаном были лучшими друганами, вместе бухали, на задания ходили, по бутылкам стреляли. Но я… вообще всё из головы вылетело. Бутылки помню, а с кем по ним стрелял, нет. — Ты упомянул, что вы вместе пили. Он… не спаивал тебя? — Что? Да нет, не может быть. Почему ты спросил? — Мне показалось, что он… недоволен, что ты больше не пьёшь с ним по пятницам. Аа, не важно, — машешь рукой ты. Какая приятная музыка. Что это за частота? Горлышко снова указывает на тебя. Что на этот раз? — Я тебе нравлюсь? Ты готов к чему угодно, но не к этому. Даже готов уже рассказать о дурацкой кличке «Кимболл», которую тебе дали бывшие коллеги. Ты не покраснеешь, нет, нет и нет. Это не *такой* вопрос, он нейтральный, он больше о человеческих качествах и отношении к личности. Конечно, он тебе нравится. Он отличный профессионал и… — Да. — Почему? Это что, допрос? — Это уже второй вопрос, — замечаешь ты. — Отвечай. Так вот как он это делает… Ждёт, когда жертва разомлеет, а потом бац, бац, бац, и в дамках. Когда он так смотрит… Эй, это же ты всегда доминируешь. Молчание затягивается. Ещё немного, и он поймёт, что ты вкладываешь в это «нравится» что-то немного другое. — Ладно. Потому что вы… ты, ладно, ладно, потому что ты, Гарри, самый искренний человек, которого я когда-либо встречал. Это очень… подкупает. — А у тебя… ты сейчас встречаешься с кем-нибудь? Господи, что он творит? Ты пунцовый, как марганцовка. Молчишь. — Потанцуем? Рука детектива ложится поверх твоей перчатки. Из радиоприёмника слышится печальная фортепианная мелодия. И как под это танцевать? — Только сними их, умоляю! — Эй, это уже второе желание, мы так не договаривались. — И что, Ким? С тобой что-то происходит. Ты не можешь совладать с дыханием, с цветом лица, даже с руками! Ты чувствуешь себя змеёй, следующей за дудочкой заклинателя. Ты медленно снимаешь перчатки. Это почти что стоять голым. — Почему ты их носишь? — Это вопрос? — пытаешься снова взять на себя контроль ты. Но почти целых тридцать минут ты вообще ничего здесь не контролируешь. — Я не играю, — серьёзно отвечает он, замерев напротив тебя. — У меня очень мёрзнут руки. — Я согрею. Он берёт твои ладони в свои. Они большие и горячие, как будто только из печи. Ты весь дрожишь. Сейчас у тебя вырубит предохранители, и ты хлопнешься в обморок. Только этого не хватало. Ким, возьми себя в руки, давай. Вы танцуете под медляк, в общем, всего лишь топчетесь на месте, качаясь под музыку, потому что на кухне негде развернуться. В голове никаких мыслей, только синяя мерцающая пелена. Гарри выше тебя на голову. В его руках ты чувствуешь себя маленьким и хрупким. Это большой удар по твоему авторитету, просто непоправимый. И немыслимое нарушение субординации… Он склоняется, чтобы понюхать твою шею. — От тебя вкусно пахнет. Ты дёргаешься, как от электрического разряда. Погоди, разве ты не *специально* нанёс туда лосьон после бритья? Всё, прекратить. — Какой ты зажатый, Ким, просто невозможно напряжённый, — по его интонации можно подумать, что детектив над тобой издевается. Что он *знает* о тебе всё, а теперь разводит на откровенность, чтобы проверить… Но этого не может быть, Гарри никогда бы так не поступил. Или он… О, Боже, он что, флиртует? Ты закрываешь глаза. — Знаешь, — продолжает он, — я читал книгу о лечебных свойствах Серости, и она мне сказала… Точно перед прыжком в ледяную воду, ты втянул живот и затаил дыхание. Сейчас что-то будет… Звонок в дверь. Ты моргаешь. Гарри смотрит на тебя несколько бесконечно долгих секунд. — Мы продолжим, — одними губами произносит он и быстрым шагом направляется к двери. Снова нетерпеливый звонок. Ты не знаешь, от чего он вас спас, но точно от чего-то непоправимого. — Здорова, командир, — ты слышишь голос Викмара. — Привет, Гарри! А это Жюдит. Пришли, всё-таки. — С прошедшим днём рождения! Ты понимаешь, что больше так стоять неприлично, и выходишь в коридор. По лицу Викмара будто проходит тень. Крылья носа едва заметно подрагивают. С одежды капает на пол. Когда успел начаться дождь? — Ким, привет, как ты? — Жюдит сворачивает зонт. — Нормально, а вы? — И тебе привет, Кицураги, — сухо кивает Викмар. Гарри, между тем, разворачивает свёрток и достаёт зажим для галстука. — В виде попугая! — демонстрирует он, прицепляя на себя. Тебе кажется, что так неправильно. Пусть Гарри и не помнит свой прошлый день рождения, но так делать некрасиво. — Он просто любит попугаев, — шепчет тебе Жюдит. — Ничего такого. Это ведь и правда его тотемное животное. — Проходите, — приглашает Гарри. — Я сегодня дежурю, — отрезает Викмар. По нему видно, что, если бы не ты, он бы с радостью остался. — Пошли, Жюдит, отвезу тебя, ты же не пойдёшь одна. — Но… меня может Ким отвезти, — кажется, она недовольна таким поворотом событий. — Пошли, — он берёт её под руку. — Прости, Гарри, нам правда пора, зашли буквально на минутку. Жюдит смотрит на тебя, и ты едва заметно разводишь руками. — Тогда пока, — по очереди пожимает им руки Гарри. — Рад, что вы зашли. И спасибо за подарок! — Хорошего вечера, голубки, — еле слышно цедит из себя Викмар. Это предназначено тебе, Гарри обнимается с Жюдит. Ты молча вскидываешь бровь. Они уходят. Ты с грустью и нежностью смотришь, как Гарри утирает выступившие от избытка чувств слёзы. Ты помнишь, как после трибунала, он, наконец, пришёл в себя и спросил, стараясь спрятать, насколько ему это важно: — Кто-нибудь из 41-го заходил? И ты не смог соврать. Вы уже не играете, а просто спрашиваете друг друга обо всём подряд. — А какое у тебя хобби? Ты тогда ушёл от ответа, помнишь? — Я люблю кулинарию, — легко отвечаешь ты. — И настольные игры. После всего, что сегодня тут было, это уж совсем невинно. — А о чём *ты* мечтаешь? — теперь твоя очередь задавать вопросы. — Я… Гарри приоткрывает рот и в задумчивости закусывает губу. — Я хочу, чтобы люди любили друг друга. — Как по-философски, — замечаешь ты. Тебя тронул его ответ даже больше, чем ты готов признать. Какая-то невидимая внутренняя струна отзывается на его слова. Чтобы люди любили друг друга… — Ты сейчас встречаешься с кем-нибудь? — снова спрашивает он. Ты уже не сомневаешься, он специально это делает. Ты не можешь промолчать после его искреннего ответа. — Нет, — отвечаешь ты. — Ты же помнишь… — Да всё я понял про гомосексуальное подполье, — перебивает он тебя. — Это когда мужчина предпочитает мужчин, а так всё одно и то же. — И что вы… думаете об этом? Ты снова сбиваешься на «вы». Господи, ну зачем ты спрашиваешь! Ты же знаешь, что это не кончится ничем хорошим. — Какой смысл отказываться от одной половины человечества в пользу другой? — пожимает плечами Гарри. — Я бы любил всех. Какая разница, что там, под одеждой. Это всё условности. Лучше бы он сказал, что геи — это неестественно. Вы молчите. Ты пьяный от вечера, музыки и горячего чая. Вдруг Гарри запускает руку в карман и достаёт металлический значок. — Возьми. Ты с интересом рассматриваешь детально нарисованный ярко-голубой глаз с чёрным маленьким зрачком. — Что это? — Это штука, дающая +2 к интуиции, — серьёзно отвечает он. Ну, началось. Ты стараешься не закатывать глаза. — Надень, пожалуйста. Это важно, правда, — он серьёзен, как никогда. Ты пристёгиваешь значок на внутреннюю сторону куртки. — Кажется, мне пора домой, — медленно говоришь ты. Если не уйдёшь сейчас, может стать только хуже. — Завтра с утра дежурство. — А дождь? — Пойду, пока он опять не начался. Гарри придумывает ещё какой-нибудь повод, но затем просто кивает: — Конечно, Ким, я понимаю. Тебе нужно выспаться. Вы стоите в коридоре. — До встречи, детектив, — ты пожимаешь его руку. Он строго смотрит на тебя. — Ладно, — поправляешься ты, — до встречи, *Гарри*. Он широко улыбается. Ты видишь, что он хочет тебя обнять, но почему-то не решается. — Пока, Ким. Спасибо, что посидели. Вечером, лёжа в постели, ты кусаешь подушку, чтобы не закричать. *** Ты сидишь за дубовым столом, подперев заросший подбородок левой рукой. Кофе давно остыл. Твой пиджак перекинут через спинку стула, рубашка не заправлена в штаны, а ремень и ширинка вульгарно расстёгнуты. В 6 часов утра в отделе ни души кроме тебя и охранника на входе. Сменщик придёт в 8, ещё полно времени. Ты долгим взглядом смотришь на фото. На малюсеньком снимке невозможно разглядеть цвет глаз, но ты знаешь, что они серо-зелёные. Насмешливая улыбка как будто предназначена именно для тебя. Ты украл эту фотку из личного дела, и тебе не стыдно. Вот уже год ты не можешь понять, что с тобой происходит. Тебе и мужики-то, никогда, блять, не нравились, пока в твою жизнь не ворвался Гарри Дюбуа. Абсурд, клоунада и содомия, фазмид его раздери. Твоя правая рука уже устала повторять этот ритм, плечо и бицепс, ещё немного, и сведёт судорогой, но ты не собираешься останавливаться. Ты зло двигаешь рукой вверх и вниз, до рези в глазах всматриваясь в это лицо. Разрядка всё не приходит, это с тобой уже давно, член почти ничего не чувствует, но ты продолжаешь дрочить. Он и не стоит-то нормально. Не реже, чем раз в месяц ты достаёшь фотографию, впопыхах вырезанную по контуру, смотришь на блядские губы этого мудака, расстёгиваешь штаны и начинаешь свою епитимью. Иногда, очень редко, оргазм, всё же, наступает. И сразу после волна ненависти к себе накрывает с головой, и ты жалеешь, что инстинкт самосохранения не даёт засунуть ствол себе в рот. Однажды ты пытался, даже поднёс дуло к виску, но так и не смог нажать на курок. Если бы этот пиздоблядский инстинкт действительно работал, он бы заставлял тебя держаться подальше от Гарри Дюбуа. Что ни говори, ты бы с удовольствием засунул себе в рот *его* ствол. Ты снова произносишь его имя, сначала мысленно, а потом вслух: — Гарри. Прокуренный хриплый голос звучит тихо и жалобно. Тебе стыдно за этот жалкий звук. Как будто бы ты умолял. Да кого ты обманываешь? Как будто никогда не умолял! Детектив Дюбуа, мысленно вскрывающий черепные коробки всех окружающих, точно банки с консервированным горошком, уже давно должен был догадаться. Но он делал вид, что не понимает, или его паранормальные способности не распространялись лишь на одного человека в мире. Этот новый Гарри ничем не отличался от предыдущего. То же обаяние, гениальность, граничащая с сумасшествием, крепкая задница, обтянутая тканью дебильных штанов… Клёвая задница, которая теперь, видимо, досталась тощему солийцу. Левая рука зло сжалась в кулак. У тебя была зависимость. Зависимость от алкоголизма Дюбуа. Каждый раз, когда тот выпивал слишком много, ты имел право выпустить своё раздражение, сорвать свою злость. Облапать его блядское тело в процессе транспортировки и укладывания в кровать. Ты подбивал Гарри пить с ним, зная наперёд, каким будет эффект. Как же это было сладко и мучительно! Воспоминание о рыдающем в твоих объятиях Дюбуа добавило огоньку. Достаточно каплю воображения, и можно представить, что это твоё имя он стонет в забытьи. Он иногда звал и тебя, и тогда тебя накрывало. Ты поудобнее перехватил член и закрыл глаза. По внутренней стороне век плясали белые звёздочки. Ты дышал через нос, чтобы не умереть от гипервентиляции, но это мало помогало, голова кружилась. Ты представил Гарри, стоящего к тебе спиной у стены этого самого кабинета, с руками, поднятыми вверх. Белая рубашка немного прикрывает упругий зад, а канареечные брюки спущены до колен. Он выгибается, как дешёвая шлюшка у шеста, а ты с силой разводишь в стороны его ягодицы. Гарри стонет в голос. — Ох, блять, да, — почти прорычал ты, ускоряясь. Член пересох так, что стало больно, и ты плюнул на пальцы, затем растирая слюну у основания головки. Может, сегодня всё получится нормально? Воображаемый Гарри, тем временем, оказывается прижатым к стене. Твой член упирается ему в бедро, он опускает одну руку вниз, просовывая между вашими липкими от пота телами. — Да, Гарри, давай быстрее, — чуть громче стонешь ты, надрачивая себе и представляя, что это детектив Дюбуа сжимает твой член своей огромной рукой. Ты представляешь, как разворачиваешь его тело к себе, опускаешься перед ним на колени и упираешься лицом в его пах. Жёсткие волосы касаются твоих губ. Ты пошире открываешь рот и засовываешь туда сразу четыре пальца. Сейчас… Сейчас ты кончишь… Душераздирающий дребезг телефонного аппарата ломает тебе весь кайф. Ты пытаешься оттянуть оргазм, крепко сжимая член у основания, но сперма вытекает вялой струйкой, капая и пачкая дощатый пол. — Блять, — сквозь зубы рычишь ты, выплёвывая слюнявые пальцы. — Офицер Викмар у аппарата, — ты снимаешь холодную трубку, пытаясь справиться с ненавистью. «Доброе утро, блять, парабеллум», — проносится в голове. Писклявый детский голос просит позвать копа. — Какого, блять, копа? — гаркаешь ты. — У нас тут их целый отдел, а ну-ка, кончай баловаться с телефоном. — Кончать будешь себе в ладошку, — понижая голос, вторит тебе пиздюк. — В Мартинезе убийство, нахуй, пусть приедет тот коп в диско-шмотках. Ах, в Мартинезе. Ах, в шмотках. Ты швыряешь трубку на рычаг, и она горестно звякает. Ёбаный, мать его за ногу, Гарри.