В этом прекрасном и яростном мире

Утром пришёл отчёт из морга: в крови *вашего* трупа были обнаружены следы препаратов, которые обычно используются для усыпления животных. — Кто-то сделал ему смертельный укол, — торжествующе сказал Гарри. — Или он решил, что этим можно хорошо упороться, — не согласился ты. — Не бывает бывших наркоманов. Сегодня Гарри вёл себя как обычно, будто ничего *такого* вчера и не делал. Ты уже начал думать, что он просто такой человек, и ты зря разволновался. Он же сам говорил, что готов любить всех. — Может, его обманули, сказав, что в шприце наркотик? — спрашиваешь ты, ещё раз изучая результаты анализов. — Или кто-то его ему вколол, обставив всё, как падение с вышки. Надо бы её проверить. — Нам, в любом случае, надо съездить туда ещё раз, мы не опросили Соону и музыкантов, — говоришь ты. Ты стараешься не вспоминать свой неприятный липкий сон. Это просто игры подсознания, это *вообще* ничего не значит. Ты рад, что вы сегодня проведёте день на свежем воздухе, подальше от проклятого кабинета. На улице сегодня заметно теплее. Вы молча садитесь в мотокарету, и ты включаешь музыку. Гарри выглядит сонным. Плохо спал? Думал о чём-то? Интересно, какие сны ему снятся? Вспоминает ли он Дору, о которой так хочет забыть? Ты никак не можешь привыкнуть к новой мотокарете: двигатель жёстче, крыша ниже, буксует на поворотах, даже обивка сидений не такая приятная. Или ты просто слишком сильно *привязываешься*? Вы заезжаете к Гарту, чтобы отдать одолженные вещи. Сейчас раннее утро, и грохот двигателей разбудил его. Ты стараешься не вспоминать *инцидент в ванной*. — Давай оставим мотокарету здесь, — останавливает тебя Гарри. — Она так шумит, что всю деревню перебудит. Нам нужно быть осторожными. Вы снова проходите до боли знакомый маршрут, и ты украдкой глядишь на погибшую мотокарету, которая почти совсем ушла ко дну. Пока видна только крыша, а скоро скроется и она. Интересно, что чувствует Гарри, когда её видит? Вы подходите к вышке. Камыши воняют тиной, ты смотришь на мутную воду, и тебе становится неприятно. Сегодня вы взяли страховочные тросы и сможете залезть наверх, как Гарри в прошлый раз и хотел. Он ловко перекидывает верёвку с карабином через верхнюю перекладину лестницы и обвязывает пояс вокруг себя. Теперь, даже если он сорвётся, то не достанет до слишком твёрдой земли. Ты вспоминаешь рассказ Жюдит про кота и чудеса эквилибристики, наблюдая, как Гарри подтягивается и забирается наверх. У него очень сильные руки, и ты, наконец, признаёшься себе, что тебе *нравится* смотреть на его бицепсы. — Ким, поднимись ко мне! — кричит он сверху. — Я спущу вторую верёвку. Ты цепляешь карабин к ремню брюк. У тебя не такие длинные руки, поэтому допрыгнуть получается не с первой попытки, к тому же, несколько перекладин отсутствует, тебе не хватает роста, чтобы дотянуться, но Гарри хватает тебя за руку и помогает забраться наверх. Вы еле-еле помещаетесь здесь вдвоём. Заборчик, идущий по периметру, довольно низкий. — Как думаешь, мог он здесь быть не один? — вторит твоим мыслям Гарри. — Считаешь, кто-то вколол ему препарат, а потом скинул вниз? — недоверчиво спрашиваешь ты. Зачем кому-то так всё усложнять? — Скажем так, я не исключаю такой возможности. Ох уже эти возможности. — А здесь высоковато, — замечает он. — Как бы не навернуться. Какая-то мысль снова начинает тебя беспокоить. Вы что-то упускаете. — Мне кажется, вряд ли сюда мог подняться кто-то, кроме человека-краба и двух сумасшедших детективов. Кстати, — вдруг вспоминаешь ты, — я без твоего разрешения дал название этому делу, не нарушая, так сказать, общий стиль. — «Смерть человека-краба»? — «Смерть человека-краба», — киваешь ты, и вы смотрите друг на друга, как люди, которые уже всё друг про друга поняли. — А что там по лекарствам? Гарри миллиметр за миллиметром обшаривает деревянную площадку. — Золетил колется после тиопентала натрия, и, скажем так, к этому времени сердечная деятельность уже достаточно угнетена, чтобы не смочь самостоятельно сделать второй укол. И ещё, детектив: это *очень* больно. — Откуда ты знаешь? — У меня когда-то была собака, — отвечаешь ты, чувствуя спустя столько лет только лёгкую светлую грусть. Животные не живут долго, хотя дарят нам множество замечательных дней. — Мне пришлось её усыпить, она умирала от рака. Я колол ей мощное обезболивающее, а потом уже эти препараты. Вместе их никто не колет. Разве что, наркоман, решивший, что это доза. — Значит, думаешь, он залез сюда, а потом упал, когда его начало колошматить? — Вероятно, — пожимаешь плечами ты. — А вот и нет, лейтенант Кицураги, — Гарри смотрит на тебя с видимым превосходством во взгляде. — Если он сам себя уколол, где, в таком случае, шприцы? — Чёрт, — морщишься ты. — Вы правы. — Значит, кто-то, всё же, ему помог, — медленно кивает Гарри. Его лицо задумчивое и мрачное. — Хм. — Такие лекарства нельзя купить в Мартинезе? — спрашивает он. — Не думаю. — Ну, мы можем пройтись по ближайшим аптекам, поспрашивать, может, кто недавно покупал такое. — Вряд ли в этом есть особый смысл, — качаешь головой ты, — их может купить кто угодно. Хотя идея заманчивая. — Давай поищем следы здесь. Хоть что-то же должно было остаться. Но деревянная платформа абсолютно чистая, как будто её вымыли с мыльным раствором. — Если бы не дождь… — Или мы имеем дело с очень хитрым убийцей, — говорит Гарри. — Он заманил его на вышку, возможно, пообещав дозу, а потом скинул вниз, чтобы скрыть следы преступления. — С очень хитрым убийцей, который не знает, как работает токсикологический анализ, — разводишь руками ты. — Тут мы с вами еле-еле помещаемся, а его надо было ещё правильно кинуть. — Ладно, тут больше нечего делать, давай спустимся и опросим оставшихся свидетелей. — Кстати, — говоришь ты, когда вы вновь оказываетесь на твёрдой земле, — шприцы мог утащить Куно или кто-то из «музыкантов». — Вполне вероятно, — легко соглашается Гарри, прощая тебе твоё нежелание мириться с собственной ошибкой. Вы спускаетесь в Фельд Электрикал. Громкая музыка бьёт по ушам, тебе неуютно и не хватает воздуха при воспоминании о боли, разрывающей твой мозг на части. Гарри видит твоё состояние и просит ребят выйти с вами на улицу. Ты дышишь свежим воздухом, повернувшись к ним спиной. Тебе всё прекрасно слышно, просто ты не хочешь смущать их своим взглядом. Подростки тебя не любят, видимо, чувствуют нутром, что ты делал с такими, как они. Гарри же отлично с ними ладит, и его они воспринимают… максимум, как старшего брата, но уж точно не как офицера полиции. Панк-рокер, хмурый парень готического вида и шизофреник-диджей. Девчонки с ними сегодня нет. Что-то в прошлый раз в её ответах очень тебя смутило, но ты никак не можешь поймать мысль. Гарри ведёт свою обыкновенную неторопливую беседу, будто вы не дело расследуете, а пришли поболтать. Ты рад, что они переехали из церкви. Тебе и в прошлый раз казалось святотатством устраивать сумасшедшие пляски перед святым ликом Долорес Деи, но ты не мог не подчиниться приказу старшего по званию. К тому же, момент был такой… соответствующий. Ты надеешься, что Она, где бы Она ни была, простит тебя. — Ещё раз, когда вы нашли тело Тьяго? — слышишь ты вопрос, наконец, относящийся непосредственно к делу. — Да это Асель нашла, не мы, — отвечает панк-рокер, кажется, её парень. По его голосу слышно, что ему уже не терпится вернуться обратно внутрь. — В котором часу это примерно было? — Чувак, — усмехается он, — счастливые часов, бля, не наблюдают. — Точно, Андре, о чём это я, — будто бы спохватывается детектив, — солнце высоко было? — В тот день солнечный свет решил окончательно нас оставить, — низким голосом говорит его приятель. — Был дождь, — переводит Андре. — Ну, Асель нас позвала, и мы пошли. Он уже там лежал, весь белый и жуткий. Дождина такой лил, потом дня три сушились на радиаторах. — Как вы поняли, что это Тьяго? — Да шрам же на ноге, он его на войне получил! — радостно отзывается он. Кажется, ему на Тьяго глубоко наплевать. На войне, ага. Показания, хотя бы, сходятся. — А ты что скажешь, Эй-Камон? — обращается детектив к лысому шизо-диджею. — Такая смерть — это настоящий хардкор! — восклицает он. И как с ними разговаривать? Ты уже начинаешь закипать. Будь они в твоём отделе, ты бы уже допросил их по-нормальному, с объяснительными, показаниями и очными ставками. Но, к счастью, ты уже не инспектор по делам несовершеннолетних, да и они не подозреваемые. Или подозреваемые? Могли ли дети купить в аптеке препараты, а потом подсунуть Тьяго под видом наркоты? — Кстати, чуваки, — будто припоминает Гарри, хотя ты уверен, что он заранее придумал свой список вопросов, — а вы не находили там шприцы? — Шприцы? — удивлённо спрашивает Андре. — Ну, в церкви видели пару раз, но там нет. Да и дождь такой лил, мы бы не разглядели. Может, водой унесло? — Может, что-нибудь ещё? Или, может, Тьяго вам что-то рассказывал? — Ну, — серьёзно отвечает мрачный гот, — он в последнее время не очень был разговорчивый. Говорил, что скоро Мать заберёт его. Не в смысле, его родная мать, а Мать Тишины и Всего Сущего, ну, эта самая, в которую он верил. Кажется, он действительно проникся. — Он часто выходил из церкви? — По ночам, когда Соона закрывала дверь, он выбирался через слуховое окно. Гулял вдоль реки… И что его понесло на эту вышку… — Как он умер, по-вашему? — спрашиваешь ты. — Думаю, выполнял свои упражнения и не рассчитал сил. Если он болел, вполне мог сорваться. Может, всё так и было? Гарри тепло прощается с каждым за руку, и рейверы с видимым облегчением уходят обратно в свою обитель. — Что думаешь? — спрашивает тебя Гарри. — Не похоже, что это они, — качаешь головой ты. — Он искренне удивился, когда ты упомянул шприцы. — А ты что считаешь? — Я тоже так думаю, — кивает детектив. — Возможно, Тьяго и правда сам вколол себе препараты, а шприцы потом унесло водой. — Но мы же не будем обшаривать реку! Он так на тебя смотрит, будто действительно всерьёз обдумывает такой расклад. — Теперь к Сооне? Тебе вообще не хочется туда идти, снова начнутся эти разговоры про Серость, а у тебя на них аллергия. Ты не хочешь даже думать о возможном исчезновении мира, ведь тогда всё, что ты делаешь и когда-либо делал, станет просто бессмысленным. Вы снова стучитесь в двери церкви. На этот раз после продолжительной тишины вы, наконец, слышите быстрые шаги. — Да? Соона смотрит на вас с порога. Её холодноватые глаза, как и обычно, ничего не выражают. — Привет! — улыбается ей Гарри. — Добрый день, офицеры, — сухо кивает она. — Вы, как я понимаю, здесь из-за смерти Тьяго? — Как поживает дыра в реальности? — вдруг ни с того, ни с сего переключается Гарри. Ты сдерживаешься от желания прикрыть лицо рукой, но на лице Сооны вдруг проступает некоторое подобие паники, и ты хлопаешь про себя своему напарнику, умеющему профессионально выводить людей на эмоции. После секундной, почти незаметной паузы Соона отвечает: — Она растёт. — Растёт? Ты не хочешь этого знать. — Да, — резко отвечает она. — Уже на 1 миллиметр больше. — Ничего себе! — удивляется Гарри. — Это что же, через 20 лет здесь вообще ничего не останется? — Через 20 лет она будет всего 240 мм, детектив, — удерживаешься от закатывания глаз ты. — Это не так много, если учесть, что вся Островалия окружена Серостью по периметру. Соона смотрит на тебя с едва сдерживаемым презрением: — Офицер, вы не учли, что она может расти не в арифметической прогрессии, а в *геометрической*. Тогда через 20, как вы говорите, лет тут *действительно* не останется ничего. — Как это, геометрической? — хмурится Гарри. Кажется, с математикой он не особо знаком. — 20 лет — 240 месяцев, — невозмутимо отвечает Соона. — За месяц она увеличилась с 2 до 3 мм, значит, предполагаемый знаменатель равен 1,5. Далее находим размер через 240 месяцев, нужно 2 умножить на 1,5 в степени 239. В результате получится число, примерно равное 2*10 в степени 36. Это на 12 порядков выше размеров всего Элизиума, если перевести в километры. — Капец, — мрачно заключает Гарри. — Значит, мы обречены? Сколько лет-то нам осталось? У меня, знаешь ли, ещё планы были на старость. Он почему-то косится на тебя. — По моим рассчётам, Ревашоль будет полностью поглощена Серостью через 4 года. — Нам пиздец, — говорит Гарри. Ты подавляешь вздох. Это всё настолько маловероятно, что нет смысла воспринимать это всерьёз. — Ладно, — берёшь ты инициативу на себя, — может, расскажете нам о Тьяго? — Мне рассказали музыканты, — кивает она. — Он лазил на ту вышку и разбил себе голову. — Когда вы видели его в последний раз? — Возможно, накануне падения, — припоминает она. — Он пошёл прогуляться, когда я закрывала двери. — Может, заметили что-то необычное в его поведении? В самочувствии? — продолжаешь ты, пока Гарри находится где-то в прострации. — Нет, — сдержанно отвечает Соона. — Мы с ним не особо контактировали. Он мне не мешал, я ему. Идеальное сосуществование. — У вас там крыша течёт? — продолжаешь ты и видишь, как её зрачки на мгновение расширяются. — Да, — как ни в чём не бывало, продолжает она. — Пришлось перебраться на второй этаж. В твою голову закрадывается мысль, что «протечка» организована специально, чтобы выкурить из церкви рейверов. Ну, ты можешь её понять. Когда такой шум, сосредоточиться вообще невозможно. — А как прошла конференция? — вдруг вклинивается в разговор Гарри. Он выглядит спокойным и собранным, только глаза его выдают. Тебе неприятно, что весь этот разговор вообще состоялся. Таким чувствительным людям, как детектив Дюбуа, вообще *ни к чему* знать о Серости. — Нормально, — лаконично отвечает Соона. — Думаю, что в следующий раз меня тоже включат в список докладывающих. Я как раз допишу свою статью. Ты более чем уверен, что широкой общественности тоже лучше не знать о потенциальном конце света. Обязательно начнутся массовые беспорядки, а вам *всё это* разгребать. — Если вам больше ничего не нужно, офицеры, я вернусь к своей работе, — нетерпеливо произносит она. — Пока, Соона, — тепло говорит ей Гарри. Она сдержанно вам кивает и запирает дверь изнутри. — Что думаешь, Ким? — задумчиво спрашивает тебя Гарри. — А что тут думать? — пожимаешь плечами ты. — Вряд ли она его убила, она слишком занята своей *прорехой*. Гарри фыркает. — А насчёт конца света через 4 года? — его голос звучит уже не так нервно. — Я *не верю* в это, — честно отвечаешь ты. — Не вижу никаких предпосылок к тому, чтобы это была именно *геометрическая прогрессия*. Соона просто подгоняет ничем не подтверждённые факты под себя. — Вообще, да, пророчествовать о конце света — мой конёк, — вспоминает он. — Вот именно, отбирает ваш хлеб, — киваешь ты. — Давайте не будем об этом так глубоко задумываться. У нас сейчас один путь: можем связаться с Пидье и попросить сделать запрос в ревашольскую коллегию ОРГ. Чтобы точно убедиться, что она не врёт нам про конференцию. Но это так, для отчёта, — говоришь ты, направляясь к мосту. — И в аптеки заодно, может, кто-то *странный* покупал эти лекарства, — предлагает Гарри. — Пусть это будет официальный запрос. Кажется, ты его успокоил. Вы возвращаетесь к мотокарете и звоните связисту 41-го отдела. — Наконец-то, Кицураги! — слышишь ты его недовольный голос. — Я уже час с тобой связаться не могу. — Что-то случилось? — спрашиваешь ты. — Мы с детективом Дюбуа занимались опросом свидетелей… — Хватай своего напарника, и дуйте в лазарет к Готтлибу, — перебивает тебя он. — Там у вашего трупа какую-то болячку нашли, хотят и вас проверить на всякий случай. Гарри озадаченно на тебя смотрит. Вы диктуете Пидье по рации своей запрос про конференцию и аптеки, он записывает и тяжко вздыхает: — У меня дел невпроворот, могли бы и сами скататься. — Это слишком муторно и долго, тех аптек штук семнадцать, и это только в Джемроке, — вклинивается Гарри. — А в ОРГ проще запросом, думаешь, они прям рады нам будут, что мы *подозреваем* их потенциальную коллегу? — Ладно, Дюбуа, только не бубни, — соглашается Пидье и отключается. Уже почти полдень, и на дорогах нет пробок, поэтому вы доезжаете минут за двадцать. По негласной договорённости вы почти никогда не разговариваете в мотокарете, за что ты ему очень благодарен. Тебе нравятся эти минуты умиротворения, рёв мотора, шум ветра, ласкающего затылок, шорох гравия под колёсами. Может, замена твоей Кинеме не так уж и плоха, зря ты к ней несправедлив… — Наконец-то, — встречает вас Готтлиб, пожилой лысый мужчина в очках. В лазарете, расположенном в другом крыле вашего отдела, сегодня никого. Обычно с мелкими травмами ходят сюда, чтоб не тащиться в Центральную больницу. Да и Готтлиб нормальный мужик, не без странностей, конечно, но кто ж без них. — Руководство РГМ заботится о нашем здоровье? — с усмешкой спрашивает Гарри, пожимая его сухую крепкую ладонь. — Ваш труп, — поднимает указательный палец вверх Готтлиб, — имел вирус иммунодефицита, который, судя по состоянию его внутренних органов, уже превратился в синдром приобретённого иммунодефицита. Мне нужно объяснять, что это такое? — Это типа СПИД, что ли? — уточняет твой напарник. — Так и сказал бы нормально. — Мы были в перчатках, — говоришь ты. — Никаких контактов с кровью, она уже успела вся вымыться. — Но ты поплавал в водичке! — встревает Гарри, и ты морщишься. Кто его просил. — Поплавал в водичке, Кицураги? — он смотрит на тебя поверх очков. — Я неудачно упал, — уклончиво отвечаешь ты. — И вода… это не та среда, в которой живет вирус. Готтлиб с интересом тебя изучает. — Хорошо. Нормально себя чувствуешь? — Почти неделя прошла, никаких симптомов. — Хороший иммунитет, — кивает он. — Надеюсь, что и анализы будут в норме. — Значит, он умирал? — спрашивает детектив. — Ты же в курсе, что ему вкололи… а что ему там вкололи? — обращается он к тебе. — Тиопентал натрия и золетил, — отвечаешь ты. Готтлиб уважительно на тебя смотрит. — Это средства для быстрой смерти без агонии, если верно рассчитать дозу и предварительно вколоть обезболивающее, — поясняет он. — Возможно, он попросил кого-то помочь ему облегчить свою участь. Болезнь на поздней стадии может быть на редкость мучительной. В его глазах ты видишь отблески далёкой печали. Он *видел* офицеров РГМ, сгоревших, как спички, в одночасье, и не знающих, от чего они умирают. — Значит, это могло быть не убийство, а эвтаназия? — задумчиво произносит Гарри. — Завтра уже разберётесь, начальство разрешило вас отпустить, если дело не срочное. Труп от вас не убежит, потому что он лежит, — промурлыкал он под нос. — Закатывайте рукава. Вы снимаете куртки и садитесь на табуретки у стола, Готтлиб протирает холодным спиртовым тампоном ваши локтевые сгибы, и ты чувствуешь, как игла входит тебе в вену. Ты отворачиваешься к окну и считаешь до десяти. — Всё, следующий. Гарри, в отличие от тебя, с любопытством наблюдает, как его кровь заполняет пробирку. — Голова не кружится, Кицураги? — участливо спрашивает Готтлиб. — А что сразу Кицураги? — ты позволяешь себе совсем чуточку дерзить. — Вон рядом со мной другой офицер. — Который раза в два тебя больше по длине и ширине, — кивает он. Ты отнимаешь ватный тампон с места прокола, и кровь вновь начинает течь. — Да что это такое, Кицураги, — вздыхает Готтлиб, накладывая тебе на локтевой сгиб тугую марлевую повязку. — У меня всегда так. — Первая группа? — Как вы узнали? — Хуже свёртываемость. Писал дипломную по этой теме. — Когда результаты? — спрашивает Гарри, накидывая свою кожанку на плечи. Ты надеваешь свою куртку, надеясь, что на улице теплее, чем здесь. — Я позвоню, — кивает вам Готтлиб. — Дай Бог, всё будет нормально. Тебе приходит в голову неловкая мысль, что совместная сдача анализов — один из первых пунктов, который ты выполняешь, когда начинаешь с кем-то отношения. Как давно это было в последний раз… Нет, ты вовсе ничего такого не планируешь, но лишним… никогда не будет. Готтлиб угадал верно, как и всегда после взятия крови, у тебя кружится голова. Сейчас бы съесть чего-нибудь сладкого… — Блин, жрать охота, — словно читает твои мысли Гарри. — Пошли за шавой. — Я бы сейчас не отказался от пирожных с кремом, — преодолевая неловкость, признаёшься ты. — О, да ты сластёна, Ким, — во весь рот улыбается Гарри. — Что я ещё про тебя не знаю, мистер-таинственная-персона? — Что я *очень* больно кусаюсь, — почти всерьёз говоришь ты. — Ладно-ладно, я понял, пойдём за пирожными, — поднимает обе руки он. — В КофеПицце, вроде, были. Ты с благодарностью берёшь из его рук высокий бумажный стаканчик с горячим сладким кофе. На тарелке лежат пончики, посыпанные сахарной пудрой, и твои любимые пирожные. Гарри уже вовсю ест супер-острую пиццу с перцем чили, запивая невероятно крепким чёрным кофе. — Хорошо, что сегодня больше не работаем, — делится он. — Что-то я устал. — Я сегодня в ночь дежурю, — потирая переносицу, говоришь ты. — Тоже рад, что немного отдохнём. — Сочувствую. — Я с Жюдит, мы с ней найдём, о чём побеседовать. — Хорошо, что не с Жаном, — усмехается Гарри. Тебя передёргивает, когда ты думаешь, что однажды вам и с Жаном выпадет общее дежурство. Ты знать не знаешь, как будешь смотреть ему в глаза после сегодняшнего дурацкого сна. — Ким, а ты любишь танцевать? — неожиданно спрашивает Гарри. — Я не буду танцевать *здесь*, детектив, — почти шипишь ты. — Не заводись, это я так, к слову. Просто помнишь, как мы отжигали тогда в церкви? Мне показалось, ты неплохо двигаешься. — Я ходил на секцию, когда учился в школе, — дёргаешь уголком губ вверх ты. Всё-то он подмечает. — Ничего себе! — ты слышишь в его голосе неподдельное удивление. — И какое же направление? — Хип-хоп. Кажется, он поражён. — Я бы тоже хотел научиться, — вздыхает он, — но я не умею владеть своим телом так, как ты. — А кто сегодня показывал чудеса эквилибристики на ржавой лестнице? — приободряешь его ты. Ты не уверен, что *действительно* способен владеть своим телом. Ты давным-давно перестал его чувствовать. Вы бесцельно бродите по улицам Джемрока, Гарри рассказывает случайные факты об архитектуре, а ты добавляешь немного исторического контекста в его отрывочные энциклопедические знания. Обычный приятный день, каких у тебя с появлением в твоей жизни детектива Дюбуа стало до неприличия много. Но сегодня ты стараешься не думать о плохом. Тебе приходит в голову безумная идея. Видимо, так подействовало большое количество сладостей или тёплый апрельский вечер, что даже голова кружится от воодушевления и охватившего тебя трепета. — Хочешь увидеть кое-что невероятное? — спрашиваешь ты. — Конечно, Ким! — тут же загорается Гарри. — Ты же знаешь, я всегда за любой кипиш, кроме голодовки. — Тогда пошли. — Мы идём к кому-то в гости? — удивлённо спрашивает он, когда ты входишь в наугад выбранный подъезд одной из ближайших высоток. Это самые высокие дома во всём Джемроке, возможно, даже в Ревашоли. Вы поднимаетесь на лифте на 17 этаж, а потом выходите на лестницу запасного выхода. — Куда мы? — Не будь таким нетерпеливым, — одёргиваешь его ты. Ты присматриваешься к навесному замку на решётчатой металлической двери, а затем вытаскиваешь из куртки папку с документами и прочими делами. Гарри смотрит на тебя и, кажется, до сих пор ничего не понимает. Ему и в голову не может прийти, на что способен зануда-Ким. Ты высвобождаешь одну из крупных скрепок, распрямляешь её и ловко загибаешь кончик буквой «Г». Солнце падает через пыльное окно лестничной площадки, освещая дверь. Ты до упора засовываешь согнутую скрепку в замочную скважину и начинаешь крутить по часовой стрелке. Через пару секунд замок щёлкает и открывается. Глаза детектива Дюбуа округляются. — Ким, — не может подобрать слов он, открывая рот, как рыба, выброшенная на землю. Ты явно произвёл на него впечатление. Хорошо, что в темноте чердака не видно твоих вспыхнувших на мгновение щёк. — Вы никому не расскажете, — серьёзно говоришь ты. — Это снаружи ты строгий и я-самый-правильный-в мире-офицер РГМ, а внутри ты *плохой мальчишка*, да, лейтенант Кицураги? — хитро прищуривается он. — Просто молодость вспомнил, — пожимаешь плечами ты. — С каждым разом всё интереснее и интереснее, — качает головой детектив. Вы выходите на широкую плоскую крышу и щуритесь, пока глаза привыкают к яркому свету. Небо будто начинается прямо здесь. — Ким, охуеть! — выкрикивает Гарри, раскидывая руки в стороны, точно пытаясь обнять весь мир. Его длинные волосы развеваются на ветру. Ты улыбаешься. Ты рад, что ему понравилось. Город, как на ладони: ты видишь залив, другой берег реки, свою старую школу, тебе даже кажется, что можно разглядеть ту крохотную мартинезовскую церквушку. Твоя рыжая куртка раздувается от порывов ветра, и ты прижимаешь её к телу. В ярко-синем небе, очень высоко, там, где нет облаков и вертолётов, ты замечаешь маленькую яркую звёздочку, и голова немного кружится, потому что ты слишком долго задирал её наверх. Или этот воздух такой пьянящий? Ты вдыхаешь его полной грудью, и картинка немного плывёт. За горизонтом, в лучах заходящего солнца, начинается Серый туман. За ним океан, опасный и пугающий. Серость. Никто не знает, была ли она всегда или возникла лишь с появлением людей. Вы стоите почти возле загородки, не решаясь подходить ближе. Когда смерть так часто проходит мимо, начинаешь понимать, что иногда лучше действительно не рисковать. — Куда мы попадём после смерти? — словно ловит твой настрой детектив. Он спрашивает без грусти или страха, а словно интересуется прогнозом погоды. — Я не знаю. — А вдруг мы уже умерли, и это наш ад? — Элизиум — не ад. Ад — это мы сами. Ты случайно задеваешь его руку. Он берёт твою ладонь и переплетает ваши пальцы. Даже сквозь перчатку ты чувствуешь его жар. Он прижимает тебя спиной к своей груди, и его колючий подбородок щекочет твою макушку. Ты смотришь прямо на закат, но ничего перед собой не видишь. Тихий выдох тебе в затылок. Тепло. Даже жарко. Но тебя прошибает озноб. Вторая рука обнимает тебя за талию. Земля так далеко… Он целует тебя в шею. Ты замираешь в его объятиях-силках. — Ким, — шёпот пробирает до костей. Ты чувствуешь, как встают дыбом волоски по всему телу. Его губы скользят по твоей шее вверх, обжигают щёку и почти достигают губ. Ты, точно угорь, выскальзываешь из его рук. Ты не уверен. Ты не готов. Тебе до одури страшно. На его губах светлая задумчивая улыбка, а в глазах отражается золотистый свет заходящего солнца. Он смотрит на тебя и, ты можешь поклясться, подмигивает. Сегодня у вас ночное дежурство с Жюдит. Ты собираешь и разбираешь шестигранный кубик с вращающимися частями. Вы гуляли с Гарри почти до самой смены, он проводил тебя до участка и чопорно попрощался с тобой за руку. Простые алгоритмы помогают тебе сконцентрироваться, ты начинаешь с синей стороны, засекаешь время. Ты делаешь это за минуту, хотя твой рекорд на 19 секунд быстрее. Жюдит завороженно следит за твоими пальцами. — Надеюсь, не придётся никуда ехать, — устраиваясь поудобнее на стуле, говорит она. — Если захочешь, подремли на кушетке, я посижу. Ты вопросительно смотришь на неё. — Я вижу, что ты устал. По делу ездили с Гарри? — Да. Но ни черта не нашли. Нас потом Готтлиб на анализ вызвал. Решил, что мы могли от трупа подхватить инфекцию. Ты вспоминаешь про повязку на руке и с облегчением её снимаешь. — Ух, надеюсь, всё будет в порядке, — по ней видно, что она правда беспокоится. — А мы, всё же, добили то дело с убийством старушки, — делится она. — И кто же? — Один из студентов-квартиросъёмщиков, как я и подумала в самом начале. — О, Викмар, должно быть, гордится тобой? — Он сказал, что я молодец, — обтекаемо говорит она, и ты видишь, как на её щеках вспыхивают маленькие красные пятнышки. — Я принесу нам кофе. Понятно, хочет избежать твоего зоркого взгляда. Это дело с налётом тайны. Вы сидите в ночной тиши. Ты учишь Жюдит собирать кубик. У неё всё хорошо с логикой и памятью, и она уже уверенно собирает одну сторону и второй пояс. Её маленькие руки ловко крутят разноцветные грани. Она поднимает на тебя глаза. Ты удивляешься, какие они уставшие и воспалённые. И как ты раньше этого не заметил. Она плохо спит, уже давно, наверное, пьёт снотворное, поэтому по утрам бывает вялой. Ты видишь, как она дрожит от холода, и накидываешь ей на плечи свою куртку. — Спасибо, — улыбается уголками губ она. Хочет быть дружелюбной. Никто не должен знать, что у неё внутри. Разве ты делаешь не так же? — Тебя что-то тревожит? Она неуверенно качает головой. Ты учишься у лучших: — Ты можешь мне рассказать, если тебе станет легче. — Ты прям как Гарри, — уже открыто смеётся она, но её выдают морщинки в уголках рта. — Ночь располагает к откровенности, не находишь? Или кто-то добавил в наш кофе сухой ликёр? Ты молча смотришь на неё, сидя на стуле вполоборота. Сейчас нужно выдержать паузу. Она сама начнёт говорить. Ты знать не знаешь, зачем тебе вздумалось «открывать» офицера Мино, может, правда чувствуешь, что ей нужно выговориться. Не с Викмаром же ей беседовать по душам! — Ким, тебе кто-нибудь нравится? — наконец, спрашивает она. Вопрос застаёт тебя врасплох. Второй раз за неделю. Ты слишком долго молчишь, чтобы ответить нет. — О, лейтенант Кицураги, — усмехается она, — не думала, что у тебя тоже каша в личной жизни. — С чего это ты взяла? — приподнимаешь брови ты. Неужели это так заметно? — Наш отдел кровавых убийств — сплошь открытая рана, — криво улыбается Жюдит. — Счастливые люди долго тут не задерживаются. Может, своя боль делает нас менее восприимчивыми к чужой? Иначе бы давно с ума сошли. — Весь смысл в том, — говоришь ты, — чтобы найти того, кому хуже, чем тебе, и постараться ему помочь. Тогда о себе как-то забываешь. — Это что-то глубже, чем просто безответная любовь, да, Ким? — наклоняется к тебе Жюдит. — У меня-то банальная история, а у тебя… Что-то ранит тебя вновь и вновь… И ты уже давно никому не можешь открыться, и ищешь того, кому хуже. Ты помог Гарри снова стать нормальным, не представляешь, какое это облегчение — вновь видеть его в человеческом обличии! Не пьяным, не под наркотой, не рыдающим о бывшей. Ты как будто с того света его вернул. И всё потому, что твоя рана не болит, только когда ты отдаёшь себя другим? У тебя складывается ощущение, что это *она*, а не ты, разыгрывает здесь «игру в откровенность», но ничего не можешь с этим поделать. — В школе мне… нравилась… одна девушка, — вполголоса начинаешь ты. Слова как будто сами заставляют себя говорить, хотя ты очень давно не рассказывал кому-то эту историю. — Она… понравилась мне сразу, самая умная в классе, невероятно хороша в математике, а я… меня всегда привлекали точные науки. Мы с ней были друзьями, много времени проводили вместе, но я не смел даже и подумать о том, чтобы… она ответила на мою симпатию. Я был уверен, что эта тайна умрёт вместе со мной, но однажды мы играли в карты, выполняя глупые желания друг друга, вроде «прокричать петухом» или «пустить охраннику в глаза солнечного зайчика». Был апрель, как и сейчас, тёплый, сухой и ясный. Мы сидели на крыше беседки в заброшенном саду. Голос чуть не подвёл тебя, и ты глотнул остывшего кофе, чтобы смочить горло. — Я проиграл очередной кон, — ты бросаешь взгляд на темноту оконного стекла, но твои глаза не видят отражения. Мутным задумчивым взглядом ты смотришь в прошлое почти на 30 лет назад. Ты тогда поддался в карты, и тот весенний солнечный день навсегда остался в твоей памяти. Может, единственный по-настоящему светлый день твоего не самого счастливого детства. — И что она загадала? — тихо спрашивает Жюдит, обхватив своей маленькой ручкой твоё запястье. — Поцеловать… её. Я тогда чуть не умер, Жюдит, честно, думал, что сердце остановится, никогда и подумать не мог, что однажды такое произойдёт. — Как её звали? Ты впадаешь в ступор. Ничего путного не идёт на ум, и ты пытаешься выдавить из себя хоть какое-нибудь женское имя. — Ким, — качает головой Жюдит. — Ты не умеешь врать. Ты сейчас покраснел, совсем чуть-чуть. — Это ведь была не девушка, — почти утвердительно говорит она. Браво, офицер Мино. — Это так заметно со стороны? — тебе неловко за ложь, но ты не привык *вот так просто* рассказывать всем свой секрет. — Только тому, кто знает, на что смотреть, — медленно кивает она. — Я почти с самого начала поняла. — Викмар может тобой гордиться, — усмехаешься ты и видишь, как на секунду её лицо корчится в болезненной гримасе. — Что было дальше, Ким? Он сделал что-то плохое? — Это были… лучшие три дня в моей жизни, — хрипло продолжаешь ты. — Я тогда думал, что умер или сплю. Мы говорили обо всём на свете, строили какие-то планы, целовались, конечно… На этих словах голос окончательно тебя подводит, ты наливаешь воду из графина в высокий прозрачный стакан и жадно пьёшь. — А потом он сказал, что он сделал это на спор, и больше со мной не разговаривал. Сказал, что если я подойду к нему хоть раз, он расскажет всем, что я… Ты утыкаешься взглядом в царапины на столешнице. — Ох, Ким, мне так жаль… — горестно восклицает Жюдит. — Может, что-то произошло тогда, чего ты не знаешь? Не могу поверить, что кто-то может так врать, особенно в детстве. Сколько вам было, лет по 13? Нельзя целоваться с тем, к кому ничего не чувствуешь. Вы не виделись с ним… после школы? — Виделись, — сухо киваешь ты. — Единственный и последний раз 8 лет назад. Ты выплакал за эти годы столько слёз, что уже ничего не ощущаешь. История про первый поцелуй далась даже больнее. — Виделись. Я только перевёлся в детективный отдел, после 15 лет работы с неблагополучными подростками. Я был в группе захвата, не хватало людей… Кто-то сбывал оружие самарским террористам, мы решили взять их всех разом. Он… был одним из поставщиков. Я понял, что это он, когда уже нажал на курок. — Ох, Ким, — Жюдит гладит тебя по спине, её глаза полны слёз. — Я тогда получил награду, — хрипло смеёшься ты. — Так иронично: РГМ награждает нас за убийства. — Господи. Это ужасно. У меня просто нет слов. — Он меня не узнал, — тихо добавляешь ты. — Я так рад этому. Что он не понял. — Ты любишь его до сих пор? — сегодня она плачет вместо тебя. — Нет, — вздохнув, отвечаешь ты. — Но с тех пор во мне как будто что-то сломалось. Я больше ничего не чувствую, как будто под анестезией. Чаще всего я этому рад, мне нравится, что я способен работать, как машина, что никакие глупости не могут меня отвлечь от работы или хобби. Но иногда… Как будто песчинка попадает в точный механизм. И это меня убивает… Вы долго молчите, и только тиканье часов нарушает тишину ночного кабинета. — Ты не можешь позволить себе любить, потому что боишься, что всё повторится? — наконец, спрашивает она. — Так точно, офицер Мино, — чеканишь ты. Она наливает тебе ещё воды. Тебе стало… легче? Как будто камень с души, выражение более чем подходящее. Это даже эффективнее, чем писать в дневник. — Теперь ты, Жюдит, — ты внимательно смотришь на неё. — Мне нравится… один человек, но я боюсь, что он не ответит мне взаимностью. У нас большая разница в возрасте и в звании, он вечно занят своими мыслями, но… Ким, ты ведь уже понял, о ком я? Мне ведь не нужно говорить это вслух? — умоляюще спрашивает она. — Капитан Прайс? — в притворном ужасе шепчешь ты. — Ким, прекрати, — Жюдит легонько стукает тебя по плечу и, наконец, улыбается. Ты наклоняешь голову и смотришь на неё поверх очков. — Жан, — наконец, вздыхает Жюдит, поправляя упавшие на лоб волосы. — Уже давно. — Почему ты думаешь, что можешь не нравиться офицеру Викмару? — удивлённо спрашиваешь ты. — Ты умная, чуткая, привлекательная… — Мне страшно, что он откажет, — говорит она. — По какой-нибудь дурацкой причине типа возраста или психиатрии. А если я не скажу, то и отказа не услышу, а значит, смогу продолжить с ним работать вместе. Я так рада, что мы теперь напарники… Он может быть очень хорошим собеседником, когда Гарри его не задирает. Когда они друг перед другом не петушатся. — Два лидера в команде — горе в семье, — киваешь ты. — Может, всё же, попробуешь? Мне кажется, вы подходите друг другу. Ты отлично его уравновешиваешь. И вообще, я заметил, что он всегда очень внимательно тебя слушает. Ему важно твоё мнение. И, кстати, он *сам* попросил, чтобы я стал новым напарником детектива Дюбуа. Непонятно, почему потом он стал дуться, но когда я только сюда перевёлся, он меня попросил об этом *сам*. Он хотел стать твоим напарником, Жюдит! Может, ты и права, это чтобы больше не быть сателлитом, но, я уверен, что ты ему очень дорога! — Я правда подумаю, — говорит Жюдит. — Спасибо, что поддержал. Я *действительно* хотела бы сказать ему однажды. Или просто подойти и поцеловать. Но я не такая смелая, как Гарри. Ты только разводишь руками. В возможностях детектива Дюбуа ты уже не раз убеждался на собственной шкуре. — Я уверен, что Жан будет рад, — киваешь ты, легко сжимая её холодные пальцы. — А что насчёт тебя, Ким? — спрашивает Жюдит. — А что я? — Твоя история очень… тяжёлая, — подбирая слова, начинает она. — Не каждый вообще такое выдержит, я понимаю, это очень больно. Но прошло уже столько лет… ты можешь выбрать жить дальше, если захочешь. Что тебе мешает? Мы можем умереть, любой из нас, в любой момент, — шепчет она. — И это просто глупо не пробовать снова и снова. Это глупо — отказываться от жизни. Она и так слишком коротка… — В воображаемом мире никто не умирает, — усмехаешься ты. — Но это не жизнь, Ким! Разве ты не хотел бы быть с тем, кто души в тебе не чает? Просыпаться с утра и готовить завтрак, гулять по парку, есть мороженое, целоваться, в конце концов? — А потом какие-нибудь приверженцы традиционных ценностей разобьют наши одухотворённые лица, — заканчиваешь ты. — Да брось, у нас же не Соль. Ты непроизвольно кривишься, как всегда при упоминании родины твоих предков. — Я про то, что у нас нет закона, запрещающего любить, — словно оправдываясь, поясняет она. — Да и Гарри не дал бы вас в обиду. — С чего ты взяла, что… — Ещё скажи, что нет? — хитро прищуривается она, и ты понимаешь, что она всё ещё в твоей куртке. Значок на интуицию +2! Ты, конечно, не веришь в это всерьёз, однако иногда даже случайности — это неразгаданные вовремя закономерности. Жюдит продолжает внимательно на тебя смотреть. Хреновый из тебя шпион. — Да, — наконец, произносишь ты. — Ты его любишь? — спрашивает она. Пошла на добивающий. — Мне страшно себе признаться. Потому что если да, то что потом? — Ты боишься отпустить контроль, потому что только так можешь сдерживать эмоции? Ты киваешь. — Ты не перестанешь переживать их, пока будешь держать вот так в себе, — говорит Жюдит. — Тебе нужно говорить об этом, как сейчас. Тебе же стало легче, правда? — В общем, да. Ей бы только преступников колоть. Дюбуа и Викмар могут по праву гордиться своей ученицей. — У тебя ведь был кто-то ещё? Раньше? — Ничего серьезного, сходились, расходились. Последний раз больше года назад. Я ничего не чувствовал. И сейчас… как глоток свежего воздуха. — Гарри наше солнышко, — смеётся Жюдит. — Его невозможно не любить. — Подлетишь слишком близко — сгоришь, да? Она внимательно смотрит на тебя, чувствуя за твоими словами внутренний надлом. — Он меня сегодня хотел поцеловать. А я… увернулся. — Почему? — Я боюсь потерять контроль. Не могу себя отпустить. Кажется, что только полностью доверюсь… — Как тебя предадут, — помогает тебе Жюдит. — Да. Или я предам. — Ты ему нравишься. — Я знаю. И поэтому… мне иногда так трудно сдерживаться. Хочется прикасаться, а я себе не даю, у меня сердце из груди выскакивает, а я стою, как истукан. — Это нормально! — обнимает тебя Жюдит. — Просто у тебя в жизни было очень много плохого… Но если ты объяснишь ему всё, он поймёт, я уверена! Он самый чуткий и эмпатичный человек в Элизиуме! — Или же он, как молодой трицератопс, потопчется по грядке свежих чувств и тут же уничтожит их, — ворчливо произносишь ты. — Ну у тебя и сравнения, Ким! — фыркает она. — Тебе бы книги писать. В какой-то момент ты, всё же, ложишься на кушетку, завернувшись в нашедшийся в шкафу побитый молью плед. Когда ты просыпаешься, то видишь, что уже рассвет, а Жюдит спит сидя за столом, уронив голову на сложенные руки. Ты будишь её лёгким прикосновением к плечу, и она тебе улыбается, приложив палец к губам: «Никому не говори, что мы дрыхли на дежурстве». Ты возвращаешься домой ранним утром. Суёшь руку в карман, чтобы достать ключи, и натыкаешься пальцами на сложенный в несколько раз лист бумаги. Руки почему-то дрожат. Это… стихи? Я думать и не смел, что будет день другой, Пытался предсказать, но выходило тщетно. И вот он наступил, подкрался незаметно, Я гений и дурак, убийца и герой, Без памяти ковбой, без головы жокей, И кажется порой, что нет мне в мире места. И имя потерял, и бросила невеста, Но ты мне говоришь, что будет всё окей. Мой разум воспалён, разрушен и болит, «Постой, — ты говоришь, меня окинув взглядом, — Не время уступать, ведь мы с тобою рядом: И я, и Ревашоль, и призрачный фазмид». Над нами россыпь звёзд, и где-то там дыра, Мы курим по одной в твоей мотокарете, Как будто мы одни за целый мир в ответе. Я знал тебя всю жизнь, но вспомнил лишь вчера. Ты моргаешь. Затем ещё раз и ещё. Сглатываешь комок, подступивший к горлу. Щиплет в носу. Ты снимаешь очки и с силой прижимаешь ладони к глазам. Слёзы, которые ты сдерживал всю ночь, наконец-то прорываются сквозь твой пуленепробиваемый панцирь. Рыдания рвутся из груди, едкие капли падают на лист, и чернила в этих местах становятся почти прозрачными. Тебе больно и горячо, слёзы жгут тебе глаза и заливаются в уши, потому что ты поднял голову к небу в попытке затолкать их обратно. Голубое небо. Солнечные лучи окрашивают краешек горизонта. Такая же весна, как и много лет назад. Кто сказал, что не будет больше счастливых дней? О, Гарри… Тихая нежность вдруг охватывают всё твоё тело. Как будто спустя много лет чёрная дыра в груди, наконец, начала затягиваться. Это чувство не отпускает. Ты долго стоишь, вдыхая утреннюю прохладу, пока руки не начинают мёрзнуть. Ты складываешь листок и с сожалением убираешь обратно в карман. «Я тоже, Гарри, я тоже…»