В этом прекрасном и яростном мире

В понедельник вас всем составом отправили на съезд служащих в РГМ. Примерно каждый квартал руководство обязывало ездить на такие собрания, и обычно там не происходило ничего интересного: набивался полный зал, главы департаментов читали отчёты, показывались слайды с диаграммами. Скукота, даже по твоим меркам. Обычно в такие дни ты старался остаться дежурить, но сегодня была очередь Маклейна и Торсона. Пришлось ехать, а так как *всем* в 8 утра нужно в центр, вы встали в огроменную пробку на Буги-стрит. Викмар открыл окно и закурил. — Как там ваши анализы? — обращается к тебе Жюдит, оборачиваясь в вашу с Гарри сторону. — Готтлиб позвонил, сказал, что всё в порядке, — киваешь ей ты. — Спасибо за заботу, офицер Мино. Она смеётся каждый раз, когда ты называешь её так официально. Гарри всё это время ведёт себя как паинька. Не пытается греть твои руки, держится так близко к двери мотокареты, что ваши бёдра ну вообще не соприкасаются, хотя в такой тесноте это надо постараться. Все выходные ты провёл наедине с кулинарной книгой и настолками. Всё же, для слишком многих нужен был второй игрок, и тебе пришла дикая мысль начать отношения для того, чтобы было с кем играть. Листок со стихами до сих пор лежал у тебя в кармане куртки. Дома ты несколько раз доставал его и перечитывал, чтобы убедиться в реальности происходящего. Это было слишком похоже на признание в любви. Теперь, видимо, твой ход, если детектив Дюбуа мыслит в этих категориях. С другой стороны, как он может знать наверняка, что ты нашёл его послание? Когда он тебе его подложил? Когда обнимал на крыше? Мурашки пробежали по всему твоему телу. Тебе невыносимо хотелось, чтобы вы снова стояли на крыше и смотрели на закат. Или рассвет, да это не важно. Пробка, наконец, рассосалась, и Викмар поддал газу. В большом здании администрации было слишком многолюдно. Весь западный район здесь, ты на секунду подумал, что в такой день преступникам можно вволю разгуляться, ведь во всех отделах остались только дежурные. Ты держишься своих, не хочешь встречаться с бывшими коллегами, разве что, с Алисой, но ты нигде её не видишь. Вы стоите в очереди на *очень долгую* регистрацию. У тебя складывается ощущение, что цель начальства не в предотвращении преступлений, а в отчётах о проведённых мероприятиях. Ты слышишь звук вспышки. Гарри позирует, улыбаясь во весь рот. Викмар, что странно, почти не бухтит, может, Жюдит послушалась тебя и пригласила его погулять? Вы проводите душный бессмысленный день, слушая выступления в зале. Раз в пару часов делается десятиминутный перерыв, и Гарри бегает за кофе для вас четверых. Ты перестал слушать где-то на седьмом отчёте и стал придумывать стратегию для игры в Капитолию. Выступающий бубнил что-то, уткнувшись в бумажку, рассказывая о планах РГМ на ближайшие полгода. Как бы ты ни любил чёткость во всем, излишний формализм очень тебя раздражал. На белом полотне застыл кадр диафильма с диаграммой, показывающей количество раскрытых преступлений по регионам. Вы далеко не на первом месте. Конечно, в Фобуре 11 отделов, а в Джемроке только вы! Ты уже давным-давно устал от этого сюра. Вас призывают действовать эффективнее, а потом загружают бумажной работой. Ругают отделы, в которых она ведётся кое-как, накладывают штрафы, а потом на диаграмме показывают, что они-то как раз и в лидерах. Выписывают премии, приуроченные к дню РГМ или Новому году, а потом опять костерят на собраниях. Ты уже не рад, что в актовом зале такая жарень. От холода можно спрятаться в рукавах куртки, погреться об горячего напарника, в конце концов, но куда деваться от всепоглощающей духоты, ты не знаешь. Зал был набит до отказа, почти все в форме. Как им не жарко? Ты расстёгиваешь куртку. В какой-то момент ты практически засыпаешь, приходя в себя лишь от ощущения тяжести на плече. Гарри привалился к тебе и без угрызений совести храпит. Ты растолкал его, потому что на вас уже начали коситься. Кое-кто даже посмеивался. — Блин, Ким, я ща умру, когда это прекратится? — жалуется он тебе на ухо. — Давай сбежим отсюда? — Как? — еле слышно спрашиваешь ты. Идея почему-то не кажется тебе очень уж идиотской. Ты посмотрел на спину Викмара, сидящего с Жюдит на ряд впереди. Девушка будто почувствовала твой взгляд, повернулась и вопросительно подняла брови. Гарри показал ей что-то им одним понятными жестами, проведя ребром ладони по шее. Жюдит кивнула ему и повернулась обратно к выступающим. Начинался этап вручения наград. Ты прекрасно знал, что на таких мероприятиях награждают только приближённых к начальству, а обычным сотрудникам суют грамотки в коридоре, наскоро пожав руку. Вы пробрались мимо уныло сидящих коллег из других отделов. На лицах некоторых читалась откровенная зависть. Они не могли себе позволить уйти тоже, но у тебя был свой личный островалийский фазмид, с которым ничего не было страшно. Даже сбегать с собрания. Вы с облегчением выбрались на улицу. Гарри согнулся пополам и начал безудержно хохотать. Через пару секунд ты присоединился к нему. — А нам… не будет за это взбучки от Прайса? — Ну, скажем, если что, что у меня расстройство желудка, и ты вызвался меня отвезти. Да всем похуй на нас, так-то, мы отметились, посидели. Даже на фотоотчете присутствуем. — Так ты специально?.. — Конечно, — смеётся он. — Я мастер иллюзий. — Ты так часто делал? — Ну, довольно-таки. А ты? — Никогда. — Я плохо на тебя влияю. Вы разговариваете, будто и не было тех объятий на крыше и несостоявшегося поцелуя. Ты снова не можешь понять, что чувствуешь по этому поводу. Вы околачиваетесь в сквере, недалеко от места, где Жан поставил мотокарету. Гарри купил вам по стаканчику кофе, и ты поистине наслаждаешься этим прекрасным днём. Где-то час спустя к вам присоединились вымотанные Жюдит и Жан. — Вот же псы, — почти беззлобно говорит Викмар, хлопая Гарри по плечу. — Вы-то тут, а нам сиди. От тебя, Кицураги, вообще не ожидал. Этот пень плохо на тебя влияет. — Мне действительно в какой-то момент стало плохо от духоты, и офицер Дюбуа вызвался меня спасти, — говоришь ты, смотря на него честными глазами. — Спелись, черти, — бурчит он. — Поехали домой, хорошего понемножку. Вы с Гарри едете на заднем сидении, Жан за рулём, Жюдит по правую руку от него. Вот и день почти на исходе. Ничем полезным не занимались, но ты уже не в том возрасте, чтобы переживать из-за такого. Раньше ты думал, что весь смысл — как можно плотнее и эффективнее заниматься работой, не давая себе сна и отдыха, чтобы пострадавшим — помочь, виновных — посадить, город — освободить от всякой швали. Но теперь ты считаешь, что нужно просто хорошо делать свою работу, не выпрыгивая при этом из штанов и стараясь не растерять остатки нервных клеток. Если все офицеры РГМ дружно выгорят, стараясь превозмочь самих себя, то кто тогда будет защищать Ревашоль? Труп лежит в морге до окончания расследования. «Никуда не убежит, потому что он лежит», — повторяешь ты про себя присказку Готтлиба. На город опускается вечер. Вы снова стоите в пробке. Викмар включает РадиоСвободы, там заканчивается репортаж о влиянии новомодных настроений на желание рожать детей. — Какие могут быть, нахуй, дети с нашей работой! — ругается он. — Это форменный эгоизм. Батя коп — это, блять, врагу не пожелаешь. И эмоциональная зависимость, к тому же. Могут шантажировать, ещё какая хрень. Ты думаешь примерно в том же русле. Эмоциональные зависимости делают людей уязвимыми. — В итоге, — слышите вы заключительную реплику, — молодёжь отказывается обзаводиться семьёй не сколько из эгоизма, сколько из страха перед будущим. И пусть наши власти внушают нам, что сейчас самое лучшее и стабильное время, мы с вами прекрасно понимаем, что никогда Островалия не была в таком интеллектуальном и экономическом упадке. На этом мы с вами прощаемся, всем спасибо за внимание. Играет короткая фортепианная мелодия. За окнами проносится город в свете газовых фонарей. — А сейчас, — слышишь ты по радио женский голос, на секунду показавшийся тебе знакомым, — передача о работе и любви. Мы провели небольшое исследование о проявлениях гомосексуальных наклонностей у мужчин, работающих в исключительно мужских коллективах… Ты слышишь, как Жюдит пытается скрыть самый обличающий на свете вздох. Жан тянет руку, чтобы выключить, но тут вы все слышите из приёмника до боли знакомый голос: — Я могу вам о многом рассказать. Вы все смотрите на Гарри, и Викмар чуть было не теряет управление. Гарри же как ни в чём не бывало смотрит в окно, не реагируя на ваши взгляды. — Один из наших респондентов поделился своей историей, — продолжает женщина. — Мы работаем в сугубо мужском коллективе, — голос искривлён радиотранслятором, но при желании его легко можно узнать. — У многих есть жёны или подружки. Но вы пришли по адресу, я самый настоящий гей. Никогда с женщиной даже за руку не держался. — Чо ты несёшь, болезный? — фыркает от смеха Жан. Тебе становится нехорошо. — У нас отношения с моим напарником Жаном. Однажды мы даже занимались сексом в архиве нашего предприятия. Ему нравится, когда я *** его в ***. Жан нажимает на тормоза так резко, что мотокарета подскакивает, и вы бьетесь головами о передние сидения. — Жан! — ругается Жюдит. Она чуть не улетела через стекло. — Извините за цензуру, но, думаю, основной посыл понятен, — продолжает женщина. — Итак, осталось разобраться: что это, природная тяга или же издерж… — Жюдит нажимает на кнопку выключения. Вы стоите посреди трассы в плотной пробке, вам сигналят со всех сторон, но Викмар и не думает вновь нажимать на газ. Он вылезает из мотокареты, с силой хлопает дверью и уходит куда-то в закат. — Господи, он не убьётся? Ты перемахиваешь через сидение и садишься за руль, ловко выруливая на обочину. — О, да ты крутой! — наконец, подаёт голос до сих пор молчавший офицер Дюбуа. Господи, так он не шутил. Ты на секунду прикрываешь лицо рукой, продолжая внимательно следить за дорогой. Как называется это чувство, когда делает другой, а стыдно тебе? Ты обгоняешь всех по обочине. Ты редко нарушаешь правила, но сегодня, кажется, *тот самый* случай. Жюдит ощущает то же самое, насколько ты можешь разглядеть выражение её лица в зеркале. — Гарри, это уже перебор! — осуждающе говорит она. — Зачем ты всё это говорил? — Он выбесил меня с утра, — разводит руками Гарри. — Он всю ночь меня хуесосил, отвлекаясь только на кофе и сиги, припоминал то, что я даже не помню. Попугая какого-то приплёл. Я и сказал, что у него недотрах. Он так взбесился, что я подумал, что это могла бы быть смешная шутка. А потом этот опрос, как будто сама судьба меня вела. — Ким, куда ты смотрел?! Вы же вдвоём ушли! — Я… засмотрелся на настольную игру. — Куда он пошел на ночь глядя? — её голос почти дрожит. — Да в отдел, небось, попёрся, — беззаботно машет рукой Гарри. — Тут, если срезать, пешком даже быстрее. Вы возвращаетесь в отдел. Уже 7, пора домой. — Ща, я куртку в кабинете оставил, — говорит Гарри. Ты ждёшь его внизу. Что-то долго его нет. Ты поднимаешься на второй этаж и слышишь какие-то крики в кабинете Викмара. — Сука, чтобы я ещё хоть раз прикрывал твою задницу! — орёт Жан. — Да ты просто белены объелся, чо ты нёс, вообще? А если кто-то услышит? Они же прекрасно узнают тебя. И ты ещё и имя назвал, чо не Кима-то своего? Нравится говном меня обмазывать? Держи свои склонности при себе, тут они никому не интересны. Ты останавливаешься возле двери. Гарри что-то тихо отвечает. — Ты конченный уёбок, удивлен, что ты до сих пор не сдох в канаве. Жюдит тихонько подходит к тебе со спины и тоже останавливается возле двери. — Пусть договорят, — шёпотом говорит она. Ты и без этого не испытываешь особого желания входить. — Ах, сука, он не пьёт, — орёт Викмар. — Напомнить тебе, как ты лакал пролитое на тротуар пиво? Прям языком своим блядским слизывал. Или как обблевал весь кабинет Прайса? Кто тебя из жопы всегда доставал? Не помнишь? Удобно, блять, устроился. — Жан, ты можешь, наконец, понять, я не виноват, что забыл. Мы могли бы стать друзьями заново, но ты сам вечно херню свою начинаешь. — Иди ты, пидор сраный. Это ж надо придумать! Кажется, Гарри исчерпал весь запас оправданий. Его голос полон праведной злости: — Кто ещё и пидор. Может, мои фантазии возбудили тебя, а? Не хочешь в подсобке-то? Тишина почти звенит. Вы переглядываетесь с Жюдит. Сейчас они морды друг другу набьют, или что? Тебе уже кажется, что это могло бы пойти на пользу им обоим. — Я, блять, не удивлен, что твоя краля сделала от тебя аборт, — свистящим от ярости шёпотом произносит Викмар. — Ты был бы худшим отцом в мире. Как она ещё дала-то тебе, убогому. Наркоту ей, что ли, подсыпал? Ему никто не отвечает. Ты уверенно открываешь дверь и входишь внутрь. Накурено так, что хоть вешайся. Гарри понуро стоит у стены, опустив голову вниз. — Офицер Викмар, мне кажется, вы перегибаете, — строго говоришь ты. — Кицураги, завали ебало, это не твоё дело. Иди ты нахуй, в жопы друг друга ебёте, а на других похуй. Куда сегодня свалили с собрания? Вкусный хоть хер у него, а? В рот хоть помещается? А ты… — он поворачивается к бывшему напарнику, — вали отсюда, видеть тебя не хочу. Гарри уходит, по пути чуть не сбивая Жюдит. Ты выходишь из кабинета, клокоча от гнева. Тебе хочется дать Викмару по морде, но ты оцениваешь свои шансы и отказываешься от этой затеи. Это всё равно что пытаться угомонить леопарда с занозой в лапе. Жюдит похлопывает тебя по плечу и ничего не говорит, лишь понимающе кивает. Видать, такие перепалки частенько случались раньше, развлекая всю опергруппу, но сейчас Викмару долгое время не удавалось сорвать злость. Он очень долго, больше месяца её копил, и наконец, фитилёк загорелся. У тебя так трясутся руки, что ты не с первого раза открываешь пачку. Ты суёшь в рот вечернюю сигарету и чуть было не задыхаешься от едкого дыма от подожжённого по ошибке фильтра. Кинув её в мусорку, ты еле сдерживаешь порыв пнуть ни в чём неповинное ведро ногой. Так вот что всё время ощущал офицер Дюбуа! Тебе всё ещё хочется избить Викмара, и плевать там на шансы. Тебя ничуть не задели его слова по отношению к тебе. К тому же, доля правда, пусть и грубо поданной, в его словах была. Но Гарри… разве он заслужил такое? Разве он виноват, что больше не бухает с ним по вечерам? Зачем было упоминать Дору и, в особенности, аборт? Догадка внезапной вспышкой пронеслась у тебя в голове. Его раздражение сверх меры. Твой странный сон. Ревность — вот что он чувствует всё это время. Он ревнует его к тебе. Ты пинком открыл дверь в кабинет Викмара. Он сидел на столе и что-то втолковывал расстроенной Жюдит. Ты не дал ему и рта раскрыть: — Так это правда! — ткнул в него пальцем ты. — Всё, о чём якобы пошутил Гарри — правда. Вы были вместе, — ничуть не стесняясь присутствия офицера Мино, выпалил ты. — Ты злишься, что он забыл. — Ким, что ты такое говоришь? — спрашивает Жюдит. В её глазах мелькает тень понимания. — Да что ты, блять, такое несёшь! — брызжа слюной, заорал Викмар. — Ты, пидор, не понимаешь концепцию мужской дружбы! Никакой такой херни между нами не было! — А так хотелось, да? — чуть прищурив глаза, вполголоса спрашиваешь ты. И клокочущий от ярости офицер Викмар вдруг будто уменьшился в размерах. Ты словно выключил у него звук. Он тяжело облокотился об стол и уронил голову на сложенные руки. Жюдит ласково погладила его острое плечо. — Жан, — шепчет она почти ему на ухо, и тебе неловко, как будто ты застал их за поцелуем. — Никто ничего такого не подумал, это же *Гарри*, он всё время несёт чушь. Думаешь, кто-то воспринимает всерьёз его высказывания, кто-то, кроме тебя? — ты видишь, что ей больно, но она всё равно продолжает говорить. — Никто и не поймёт, что это о тебе, никто у нас в отделе не слушает эту волну, Честер больше по ДжазFM, а Мак вообще радио не слушает. Не злись, прошу тебя. Жан — это очень распространённое имя, и это только мы знаем голос Гарри так хорошо. Он перегнул, я согласна, это чересчур. Но он пошутил, я честно тебе говорю, ничего *такого* он о тебе не думает. И никто не думает, правда, лейтенант Кицураги? — обращается она к тебе. — Кхм, нет, — отвечаешь ты. — Прошу прощения, офицер Викмар, я тоже высказался… излишне эмоционально. Я так не считаю, просто меня задело, что вы напомнили ему про бывшую. Он только недавно перестал по ней страдать, мне кажется, это было лишним. Викмар поднял на тебя воспалённые серые глаза. — Иди к нему, — прохрипел он. — Он там, наверху. Рыдает, наверное. Жюдит, прости, что тебе пришлось всё это слушать. Мы два старых долбоёба с проблемами с башкой. Знала бы, как я заебался… Пошли, подброшу тебя до дома. Ты поднимаешься в 35-й. Кажется, полчаса назад детектив Дюбуа говорил что-то про куртку… Гарри сидит за столом, обхватив голову руками. Ты понимаешь по его лицу, что он плакал всё это время. Сердце сжимается от жалости и боли. Он поднимает голову на стук двери. — Ким, лучше бы я умер, — шепчет он. — Ну почему я такой мудак? Я же просто пошутил, я не знал, что это его настолько заденет. — Пожалуйста, не говори так, — ты садишься рядом и кладёшь руку ему на плечо. — Почему он меня ненавидит? — Он тебя не ненавидит, — устало говоришь ты. — Просто ему больно, что вы больше не друзья. В этом нет твоей вины. — Но друзья так себя не ведут! Он дышит часто и поверхностно, ты неловко гладишь его спину, он шмыгает носом и закрывает ладонями лицо. — Мне кажется, — тихо говоришь ты, надеясь, что сейчас вас никто не слышит, — Жан действительно мог хотеть с тобой чего-то большего, чем дружба. Вы слишком много проводили времени вместе, иногда такое… случается даже с теми, кого не привлекают отношения с мужчинами. Гарри смотрит на тебя, широко раскрыв глаза. — Мне сказала Жюдит, что это он был инициатором ваших попоек. Я подумал… что он мог делать это в надежде, что одним пьяным вечером ты ответишь ему взаимностью. Когда ты произносишь это вслух, то понимаешь, что такое вполне могло быть. — Чёрт, я не хочу никому делать больно, — он ложится всей грудью на стол. — Мне вообще он не нравится *в этом смысле*, — бормочет он себе под нос. — Ким, — он не смотрит на тебя, но ты чувствуешь, что сейчас он скажет что-то очень для него важное. — Ты… нашёл в кармане?.. — Стихи? — помогаешь ему ты. — И… что ты думаешь? — Очень хорошие стихи, — спокойно говоришь ты. — Мне понравились. Он поднимает на тебя красные мокрые глаза. Кажется, он ожидал другого ответа. Браво, Ким, кажется, ты только что не ответил на его чувства. Гарри смотрит на тебя долгим взглядом. Тебе становится не по себе. Он молча встаёт и идёт прочь из кабинета. Быстро сделай что-нибудь! Ты догоняешь этого любителя кардио метрах в ста от участка. Ты не привык так бегать, и теперь почти задыхаешься, наклонившись и уперев руки в колени. Он слышит твои надрывные вдохи и останавливается. — Куда ты так быстро, — ты никак не можешь отдышаться. — Я всё понял, больше не буду вас донимать, лейтенант Кицураги, — ты никогда не слышал, чтобы он разговаривал с тобой *так*. Так безжизненно. Сухо. Официально. Какие холодные у него глаза. — Гарри, — вырывается у тебя, и ты со свистом втягиваешь в себя воздух. — Гарри, постой. Но он срывается с места так резко, что, когда ты снова находишь в себе силы двигаться, его спина в кожаной куртке маячит где-то очень далеко. Ты всё проебал. Сам виноват, не надо было изображать из себя ледышку. Чёрт возьми, где теперь его искать? Он пошёл домой, зализывать раны, которые *ты* ему нанёс. Ты ничем не лучше Викмара. Господи, зачем весь этот цирк, ты же *любишь* его! Как там говорила Жюдит? «Глупо не пробовать снова и снова, отказываясь от жизни. Она и так слишком коротка». Сердце колотится так, что болят рёбра. Ты делаешь дыхательное упражнение № 8, выравниваешь дыхание и идёшь. Ты подвозил его *сто раз*, поэтому ноги сразу ведут тебя, куда нужно. Ты поднимаешься на четвёртый этаж. Вот она, знакомая бордовая дверь. Звонишь. Потом стучишь. Никто не открывает. Сердце бьётся пунктиром: куда он мог пойти? Что он мог с собой сделать? Ты импульсивно дёргаешь ручку, и дверь, поддавшись твоему нажатию, отворяется. Открыто? Не разуваясь, ты проходишь прямо на кухню. Слишком живы в голове образы, как ты не успел на пару секунд, прежде чем… Прежде чем что? Пальцы нажмут на холодный курок? Верёвка затянется вокруг хрупкого горла? Гарри сидит за столом перед неоткупоренной бутылкой медицинского спирта, он поворачивается на шум и смотрит на тебя стеклянными глазами. Мысль: Грядёт озарение Только слепой бы не понял, что он всё это время испытывал к тебе. Ваш разговор на этой самой кухне. Ты сказал, между прочим, что он тебе нравится. А ещё, что ты ни с кем сейчас не встречаешься. Он спас тебя от позорного утопления, а потом зашёл к тебе в душ… Он поцеловал тебя в щёку, ты привёл его на крышу, и там… его руки обнимали тебя вовсе не как друга. Даже это можно было бы списать на симпатию и широту души, если бы не стихи. И что ты ему на это сказал? Что они тебе *понравились*? А что ты должен был сказать? Что расплакался и залил слезами листок? Что чуть не умер от разрывающих тебя эмоций? Что впервые за много лет подумал, что, возможно, у тебя ещё будут счастливые дни? Да, что-то типа того. Ты отодвигаешь стол, чуть не уронив бутылку. Ваши лица почти на одном уровне. — Гарри, — ты обхватываешь его лицо руками и встаёшь между его разведённых в сторону коленей. — Гарри, я чуть не умер, когда читал твои стихи. Смотри, — ты на мгновение суёшь руку в карман и достаёшь сложенный листок, — он весь залит моими слезами. Я их перечитывал раз десять, меня *очень* это тронуло, Гарри, правда. Тебя начинает трясти, так трудно тебе даются слова. — У меня есть проблемы с выражением эмоций, но… Быстрее, пока он тебя не послал. Ты хватаешься за его плечи, как утопающий, и целуешь мягкие податливые губы. Тебя будоражит от его запаха и от прикосновений пушистых бакенбард к твоей щеке, ты снова и снова касаешься его рта… Гарри робко целует тебя в ответ, словно боится поверить, что это правда происходит. Его большие руки залезли под твою куртку и вытащили край футболки из-под ремня. Ты давно забыл, но твоё тело знает, как всё сделать правильно. Кровь приливает к голове, тебе всё труднее дышать. Ты хочешь раздеть его, здесь, прямо сейчас, касаться его большого горячего тела, медленно гладить пальцами каждый его миллиметр, точно в поисках улик. Ты готов собрать их все, все доказательства того, что ты всё ещё способен что-то чувствовать. Он осторожно прерывает поцелуй и дотрагивается губами до твоего горла. Его влажный язык касается твоей яремной вены, и тебя колотит от яркости охвативших тебя ощущений. Твои бёдра плотно зажаты между его ног, ты чувствуешь его возбуждение *прямо рядом со своим*, и перед твоим внутренним взором будто падает шторка. Он кладёт руку на твою поясницу и скользит пальцами вниз, под ремень, его руки внезапно холоднее твоей разгорячённой кожи, и ты еле сдерживаешь рвущийся из горла стон, когда он касается твоей ягодицы. Ты дёргаешься в его руках, выгибаешься навстречу, ещё плотнее прижимаясь к широкой груди. Он прикусывает тонкую кожу на твоей шее, а затем *сжимает* пальцы. Боже. Ноги непроизвольно подгибаются, и ты падаешь в его объятия. Он обхватывает тебя руками и качает, точно ты — бесценный дар, чудом упавший на него с небес. В голове будто кто-то включил музыку с очень громкими басами. Или это сердце стучит так сильно? — Ты это сделал, чтобы я не расстраивался? — на ухо спрашивает он, щекоча тебя своими усами. Ты приходишь в себя и пытаешься совладать с дыханием. — Я поцеловал тебя, когда ты лежал без сознания после трибунала, — ты не думал, что когда-нибудь признаешься в этом. Он усаживает тебя на колени и нежно берёт твои руки в свои. Медленно снимает перчатки. — Я знаю, Ким. Что?! — Знаешь?! — Я почувствовал, — кивает он. — Я долго думал потом, и когда я предложил тебе перевестись, то уже всё про себя понял. Я старался не давить, дать тебе… право выбора. Три недели передышки пошли мне на пользу. Я знаю, каким иногда бываю эмоциональным. И что тебе сложно переваривать мой поток слов и чувств. — Мне *не сложно*, детектив, — говоришь ты, — я просто пока не привык. Ты клянёшь себя последними словами. Он *знал*. Значит, это ты дал ему повод… Повод на что? Думать, что ты к нему неравнодушен? Разве это неправда? Ты кого сейчас пытаешься обмануть? — Всё в порядке, Ким, это нормально, — он гладит тебя по спине. — Я обещаю не торопиться, если тебе так комфортнее. Но… я бы очень хотел, чтобы ты остался со мной… сегодня. Обещаю, что не буду приставать. Это ещё почему? — Хорошо, — вместо этого говоришь ты. Ну и дурак. Гарри раскладывает диван и стелет свежие простыни. Он даже выделяет для тебя второе одеяло. Вы по очереди принимаете душ, и никто не порывается войти к тебе без спроса. Ты хочешь этого и не хочешь, потому что ты так давно не целовался, что у тебя чуть не отказал мозг, куда уж там думать о чём-то большем. Вы лежите каждый под своим одеялом и болтаете о всякой ерунде. Ты без всякого умысла поглаживаешь мягкие волосы на его руке. — И я выдёргиваю у него пакет, готовый накрыть его собой, если там, всё же, окажется бомба, — воодушевлённо рассказывает Гарри. — И что в итоге? — Это был пакет с мусором. Ты не можешь сдержать смех. — Кстати, нам завтра на работу, — вдруг хлопает себя по лбу он. — Чуть не забыл про будильник. Он переключает кнопки на часах, стоящих на тумбочке рядом с твоими аккуратно сложенными очками. — Ох ты ж блин, — скороговоркой выдаёшь ты. Ты сейчас *действительно* чуть не забыл про работу? Хороши бы вы были, если бы опоздали завтра вдвоём. Хорошо, что ты каждый день в одном и том же, никто и не заметит. Или заметят? Да какая, к чёрту, разница, думаешь ты, перекатываясь на другой бок. Гарри тут же притягивает тебя к себе, поудобнее устраивая твою спину на своей груди. — Спокойной ночи, лейтенант Кицураги, — шепчет он тебе в макушку. Какая уж теперь спокойная ночь.