В этом прекрасном и яростном мире

— К тебе или ко мне? — спрашивает он. Ты искоса смотришь на него из-под опущенных ресниц. Сегодня он гладко выбрит, и ты немного злишься, потому что тебе нравилась его необузданная растительность на лице. Сегодня пятница. Ты понятия не имеешь, как выдержал все эти дни. По негласному соглашению вы держите дистанцию, однако, мимолётные соприкосновения коленями под столом, почти-что-касания губами при прощальных неоправданно долгих объятиях возле его или твоего подъезда, взгляды во время обеденных перерывов, полные чего-то, — всё это, как говорила твоя бабушка, *имеет место быть*. Заслуживаешь ли ты такое счастье? После всего, что сделал? После всего, что жизнь сделала с тобой? Слишком-хорошо-чтобы-быть-правдой. И теперь, когда он задаёт такой долгожданный, такой *пятничный* вопрос, у тебя начинается мандраж. Ты незаметно засовываешь руку в карман висящей на спинке стула куртки и проводишь подушечками пальцев по сгибу сложенного вчетверо прямоугольника. Ты носишь этот листок с собой уже больше недели, края бумаги стали мягкими от частых прикосновений, и ты думаешь, что надо бы переписать стихи в блокнот, чтобы не потерять, но твоя память цепко держит в голове каждую из неровно летящих строчек. Гарри незачем об этом знать, хотя ему, безусловно, было бы приятно. — Ким, ты здесь? — Гарри подходит к стулу, на котором ты сидишь, и склоняется к твоему лицу. — А, да? — словно просыпаешься от дрёмы ты. — Прости, отвлёкся. Думал об отчёте. Ты его уже минут пятнадцать заполнить не можешь. В последнее время ты слишком часто залипаешь в пространство, прямо как детектив Дюбуа, что провоцирует приступы плохо скрываемого удушающего смеха со стороны лейтенанта Мино. Она больше не отпускает комментариев о платке, скрывающем твою шею всю эту неделю, но в её тёплых карих глазах как будто пляшут бесенята. — Ким, я спросил, где бы ты хотел провести со мной выходные, у тебя или у меня, — терпеливо повторяет он, и его тон вызывает у тебя раздражение. Это *ты* всегда так с ним разговариваешь! С появлением в твоей жизни Гарри Дюбуа *что-то* в твоей голове явно поломалось. Всё сложнее не обращать внимания на очевидное. Как давно это было в последний раз, прежде чем ты докатился до одноразовых встреч в дешёвых мотелях? — Если подумать, у тебя-то я ни разу и не был, — с притворной задумчивостью продолжает детектив. — Было бы интересно взглянуть, как ты живёшь. Посмотреть на твоих скелетов в шкафу… Ты фыркаешь. Ага, конечно. Он просто напрашивается к тебе в гости, вот и всё. — Ладно, — наконец, сжаливаешься ты. — Ко мне так ко мне. Тебе нравится поддерживать это напряжение между вами, от которого, кажется, вот-вот загорится воздух, настолько оно велико. Ты умиляешься радости, вспыхнувшей в его глазах, хотя задумка проста до безобразия: твой дом — твои правила. Твои настольные игры. К тому же, вчера ты купил ингредиенты по рецепту из кулинарной книги, и хочешь, чтобы *кто-то* помог тебе с рутиной. Вы едете к тебе, ты стараешься невозмутимо смотреть на дорогу, но сердце уходит в пятки. Раньше ты думал, что это фигуральное выражение, но ощущения именно такие. Руки мёрзнут даже в перчатках, и это в +20. Вы поднимаетесь в лифте на седьмой этаж. В руках у Гарри какой-то пакет. — Ну, показывай, где у тебя что? — нарушает стену молчания он, когда ты открываешь входную дверь. Весь сегодняшний невыносимо долгий день он ни словом, ни жестом не попытался приблизиться к тебе плотнее, чем того подразумевают отношения напарников. Ты тихо вскипал, но не делал первого шага. Гарри, видимо, тоже умеет играть в эту игру, когда после лёгкого холодка следует жара, и на пике эмоций всё ощущается во много раз острее, и предвкушение награды дороже тысячи наград… Ты готов плюнуть на все свои принципы и перейти черту прямо сейчас, но многолетняя самодрессировка позволяет тебе расслабленно снять куртку, повесить её на крючок, разуться, подождать, пока то же проделает Гарри, и начать с карикатурной серьёзностью водить его по своей маленькой квартирке, словно по музею. Аккуратно застеленная широкая кровать, шкаф, письменный стол с ящиками, полка — вот и вся твоя комната. Гарри смотрит по сторонам и качает головой: — Ты как будто в гостинице живёшь, — наконец, тянет он. — Так чисто у меня не было, даже когда я въезжал. — Расписание и самодисциплина! — поднимаешь указательный палец вверх ты. А ещё все скелеты спрятаны в шкаф. — Чем хочешь заняться? — спрашивает он. Кажется, сегодня он готов взять тебя измором и отомстить за твою некоторую отстранённость. То, что для него это только забавное развлечение, а вовсе не настоящая месть, ты видишь в его серо-зелёных до дрожи охуительных глазах. Ты правда сейчас подумал именно это слово? Серьёзно, Ким, охуительных? Он явно плохо на тебя влияет. Что ж, в эту игру можно играть вдвоём. — Планирую перекинуться в подаренную тобой Эволюцию, а потом приготовить что-нибудь на ужин. Он лишь согласно поводит плечом, и только искорки в глазах его выдают. Сегодня будет жарко. Вы идёте мыть руки, и он, конечно, бросает взгляд на твою угловую ванну, которая, очевидно, слишком велика для тебя одного. Тебе немного неловко, ведь много лет назад ты выбирал её с определённым подтекстом. Что, может, однажды ты встретишь кого-то, с кем можно будет проводить много времени вместе и даже лежать в этой ванной вдвоём. С тех пор никто, кроме тебя, ей не пользовался, да и ты обычно предпочитал душ. Гарри только качает головой: «Что *ещё* я про тебя не знаю?» — словно говорит его лицо. Он приносит из коридора свой пакет и извлекает на свет зубную щётку. Устанавливает её рядом с твоей в стаканчике. Ты почти видишь в этом неприличное нарушение твоего личного пространства, и твои брови непроизвольно ползут вверх. Гарри резко передумывает и просто кладёт щётку на полочку. — Блин, полотенце забыл, — корчит грустное лицо он. Ты придирчиво осматриваешь в зеркале оставшиеся бледные синяки на шее. — Долго не проходили, — замечает Гарри. — Всего неделю, — наконец-то можно снять натирающий жаркий платок. — Я больше не буду, — с искренним раскаяньем говорит он. — Не знал, что это может доставить столько неудобств. — Иногда плюсы перевешивают минусы, — спокойно говоришь ты, и Гарри давится воздухом. Ты прячешь улыбку. 1:0 Вы *действительно* проводите вечер за игрой в Эволюцию, ты быстро объясняешь Гарри правила, и он втягивается в процесс. В колоде остаётся последняя карта. Значит, это предпоследний кон. Ты заражаешь самого его крупного Хищника Паразитом +2, и Гарри приходится впасть в Спячку, чтобы не умереть от голода. Ты прячешь козырь в рукаве, не выдавая себя ни единым движением брови. Если бы не это, Гарри побил бы тебя по очкам. Но он не заметил, что у одного из твоих животных есть Живорождение, и, когда ты кладёшь на него последнюю фишку из кормовой базы, карта из колоды перемещается в твою руку. Гарри смотрит на тебя со смесью гнева и восторга. — У меня новое животное, — ставишь точку ты. Игра заканчивается, его животное погибает, не выходя из Спячки, и ты выигрываешь этот раунд с отрывом в семь очков. Фух, а это было сложно. — Интересно, я выиграю *хоть когда-нибудь*? — сетует он, перетасовывая карты. — Гарри, — говоришь ты, пряча нежность, — ты невероятно хорош в стратегических играх, и мне каждый раз действительно приходится напрягаться, чтобы выиграть. — Ты это говоришь, чтобы я не расстраивался, — ворчит он. — Нет, правда, — с жаром говоришь ты, — ты играешь в первый раз, но уже *чуть было* не победил меня. Если бы ты был чуть внимательнее и заметил Живорождение… — Я не стал бы впадать в Спячку, а использовал бы Жировой запас, — кивнул он. — Точно… Как я раньше не подумал. — А ещё есть кое-что, чему нет никакого логического или рационального объяснения: мне невероятно везёт в настольных играх. Я практически никогда не проигрываю. — Вы просто хотите уронить мой боевой дух своими заявлениями, лейтенант Кицураги! — восклицает он. — Не бывать этому! Я требую реванша! Гарри проигрывает ещё раз и ещё раз, и тебе начинает казаться, что он тебя дурачит, поддаваясь на последнем или предпоследнем ходу. У тебя нет идей, для чего ему это нужно, но если всё так и есть, то это *крайне* оскорбительно. Неужели он думает, что ты примешь честный проигрыш близко к сердцу?! Но ты *правда* примешь проигрыш близко к сердцу! Ты с самого детства не умеешь проигрывать, и, вместо того, чтобы *научиться*, ты решил не проигрывать вовсе. Разве не так? Неужели Гарри настолько хорошо тебя знает? Тебе приходит в голову гениальная мысль. А что, если ему поддаться? Ты делаешь умышленно равнодушное лицо, когда он съедает твоего Водоплавающего Топотуна, чтобы он подумал, что ты скрываешь досаду от своей невнимательности. Пока что ты опережаешь его на одно очко. Ты выгонишь его вон, если окажется, что он играет вполсилы, чтобы тебя не обидеть. Последний ход. Ты нападаешь на его беззащитное животное, созданное, видимо, наобум, для набора дополнительных баллов. На лице Гарри играет зловещая усмешка: он переворачивает карточку. Ты совсем забыл про Удильщика! За всеми этими самоинтригами ты забыл их посчитать. В колоде их всего два, а первый уже погиб, испорченный вражеской Трематодой. — ХОПХЕЙ! — восклицает Гарри, отправляя в сброс карты, некогда бывшие твоим самым сильным Хищником. — Я выиграл! — он вскакивает и исполняет какой-то дикий ритуальный танец. Очевидно. Даже очки считать не надо, но ты всё равно скрупулёзно выполняешь этот бессмысленный ритуал. — Да, детектив, вы *и правда* выиграли, — говоришь ты, пожимая ему руку. Ты не готов к такому повороту. Одно дело, проиграть, поддаваясь, а другое — забыть про Удильщика. С другой стороны, получается, Гарри вовсе не пытался тебе подыграть, а действительно проигрывал раз за разом все прошлые и позапрошлые разы. Или он просто *очень* хороший стратег, и *это* он тоже предусмотрел. Ты откидываешь прочь глупые мысли и помогаешь Гарри убрать фишки и карточки в коробку. — А интересно, *что именно* ты проиграл? — хитро прищурившись, вдруг спрашивает он. — Кто вам сказал, что мы играли на желания? — твоему возмущению нет предела. — Я сказал, — невозмутимо отвечает он. Это уму непостижимо. — Детектив, — гневно говоришь ты. — О таких вещах договариваются заранее! И, к тому же, тогда с вас три желания! *Я* проиграл всего раз! — Я согласен, желай, — подозрительно спокойно отвечает он. — Чего бы ты хотел, *лейтенант Кицураги*? От его взгляда у тебя слова застревают в горле. Ах, вот оно что. Вот он тебя и поймал. 1:1 — Ну хорошо. Хорошо, — твой голос полон мстительного огня. Если он решил, что выбил тебя этим из колеи, то он *сильно ошибается*. Гарри смотрит на тебя, сидя на полу и расслабленно подперев щёку рукой. Его чёрные джинсы невероятно ему идут, а рубашка, хоть и немного топорщится на животе, обтягивает ещё и мускулистые руки. Ты прочищаешь горло. — Итак, первое: сейчас мы с вами идём на кухню, и вы режете лук и шампиньоны, пока я готовлю остальное, — загибаешь пальцы ты. — Второе: после вы моете *всю посуду*. И третье: ваше единственное желание отменяется. Ты смотришь на него сверху вниз. Гарри начинает смеяться, закрывая лицо рукой. — Ой, Ким, ну ты даёшь. Ладно, твоя взяла, показывай свою кухню. Ты гордишься, что обвёл его вокруг пальца, но потом вдруг понимаешь, что просто-напросто сам себя обманул. Просто чтобы показать своё интеллектуальное превосходство и продемонстрировать способность держать себя в руках, не поддаваясь животным инстинктам. Можно было загадать *не это*. А чтобы, например, он продолжил то, что начал в лесу. Или вылизал твою шею своим восхитительным языком. Или *не шею*. Ты подавляешь разочарованный вздох, прогоняя дурацкие мысли. — Ты не говорил, что у тебя есть балкон! — с восторгом говорит Гарри, когда вы приходите на кухню. Окна балкона выходят на запад, и ты любишь смотреть по вечерам, как в Ревашоли загораются первые фонари. Сегодня на полукруглой застеклённой площадке найдётся место для вас двоих. Ты ещё не курил свою вечернюю сигарету, ты отложил этот ритуал как раз для такого случая. Но это будет чуть позже. Сейчас вам нужно приготовить ужин и *съесть* его. В животе урчит от голода, ведь вы не ели с обеда, но оба так увлеклись игрой, что совсем про это забыли. Гарри послушно нарезает овощи и обжаривает их в масле до золотистой корочки, пока ты разделываешь курицу и разбираешься с кастрюлей. — Ты что, варить его собрался? — вдруг спрашивает он. — Таков рецепт, — киваешь ты, натирая мясо сухой аджикой, и от её запаха во рту собирается слюна. — Чтобы приправа не потерялась при варке, нужно использовать пищевой пакет. — А что, если мы её пожарим? — говорит он. — Тогда это будет совершенно другой рецепт. — Ну давай так сделаем? — он просительно заглядывает тебе в глаза. — Просто жареное… оно же реально вкуснее. — А ещё вреднее, — киваешь ты. — Ты в курсе, что люди, которые всё делают *правильно*, после смерти выглядят точно так же, как и те, что получали удовольствие? — Позволю себе не согласиться, — качаешь головой ты. — Конечно, вторые выглядят счастливее, — бурчит он. Внезапно ты чувствуешь резкий запах. — У тебя лук горит! — восклицаешь ты, отбирая у Гарри лопаточку. — Не горит, а жарится! — спорит он. — Лучше же, чем он будет полуварёный! — Гарри, — вздыхаешь ты, — мы готовим *по рецепту*. — А что нам мешает от него отойти? — с недоумением спрашивает он. — Но тогда неизвестно, какое получится блюдо! — А разве так не интереснее? Разве круто знать всё заранее? Когда всё предопределено? Что плохого в том, чтобы иногда… отходить от привычных паттернов? Там, глядишь, и получится что-то новое, — эмоционально жестикулируя, произносит он. — Мы сейчас о кулинарии? — уточняешь ты. — Нет, о жизни, — почти сердито говорит он. — И о кулинарии. Ты никогда не хотел попробовать нарушить какое-нибудь правило? Не хотел вместо одной сигареты выкурить две или проспать работу? Или взять и съесть колбасу с шоколадкой, а под рубашку надеть спортивки? Разве это не весело? Зачем они вообще нужны, если никогда их не нарушать? — его глаза горят бешеным огнём. — Нельзя всю жизнь расписать по пунктам, так просто не работает! Ты знаешь, что будет, если это допустить. Твой идеально выверенный предсказуемый мир рухнет, как карточный домик, а за ним полетит и самообладание. Ты и так позволил себе слишком многое. Вся эта странная неделя прошла под лозунгом «Долой запреты». С Гарри ты и правда чувствуешь себя шкодливым мальчишкой, лазая по крышам или сбегая с важных мероприятий. — Ну же, Ким, — почти умоляет он. — У тебя так хорошо получается. Я знаю, тебе трудно, ты не привык к такому, но я с тобой! Обещаю, ничего плохого не произойдёт, если ты отпустишь себя хоть немного! — Ладно, хорошо, — всё взвесив, киваешь ты. — Давайте *пожарим* чёртову курицу. Глаза Гарри сияют. — Это, определённо, *не тот* рецепт, но это действительно вкусно, — признаёшь ты, вытирая масляные губы салфеткой. — *Действительно* вкусно? — голос Гарри дрожит от возмущения. — Да это охуеть как вкусно, Ким! Он не нарушает обещания и правда моет всю посуду. Ты берёшь одну сигарету из пачки и идёшь на балкон, гасишь свет, чтоб никто не увидел вас снизу, хотя это и перебор, ведь ты живёшь на седьмом этаже. Через пару минут Гарри подходит к тебе со спины, и его руки опускаются тебе на талию. Твоё тело почти плавится, ты ждал этого мгновения слишком долго. Ты выпускаешь струйку дыма в открытое окно. Чего проще — просто взять и бросить курить, но дело не в привычке. Он прижимается к тебе и трётся подбородком о твою макушку. Ты стараешься контролировать дыхание. Гарри просовывает голову между тобой и оконной рамой и прикладывается губами к сигарете, тлеющей в твоих пальцах. Делает затяг и медленно выдыхает тебе в лицо. Раньше он получил бы от тебя за такое по шее. Но его глаза так близко. А земля так далеко. Всё окутано терпко пахнущим дымом. Ты знаешь, что можешь почувствовать этот вкус на его губах, если просто повернёшь голову. Ветер холодит лицо. Сигарета догорела почти до фильтра, но ты всё никак не насмотришься в окно. Тебе некуда деваться, все пути к отступлению перегородил Гарри. Сердце ухает где-то у горла. — Давай сделаем это медленно? — шепчет он, почти касаясь губами твоего уха. — Что именно, детектив? Сладкая дрожь пробегает снизу вверх. Он отбирает у тебя окурок и тушит его в банке из-под маслин. Затем берёт тебя за плечи и разворачивает лицом к себе. На тебя словно нашло какое-то оцепенение. Его руки неторопливо гладят твою шею в вырезе футболки. Ты следишь за дыханием. Долгий тихий вдох через рот… и Гарри целует тебя в приоткрытые губы. Нежно и трепетно дотрагивается до них своими, а потом отстраняется. Ты непроизвольно тянешься к нему, и он, коротко вдохнув, касается твоего рта языком. Почувствовав резкий сигаретный вкус, ты стараешься прижаться всё крепче, чтобы выпить его весь. Его губы сухие и обветренные, ты ощущаешь их приятную шершавость, он изучает твой рот, очень медленно переплетает свой язык с твоим, чтобы потом снова на секунду оторваться и поймать твой взгляд. Такая мутная дымная пелена… Тепло чуть выше локтя. Его ладонь жжёт голую кожу. Он идёт спиной вперёд, утягивая тебя за собой, не прерывая зрительного контакта. Он будто хочет прочитать твои мысли, его зрачки настолько расширены, что закрывают всю радужку. Он останавливается, когда вы доходите до кровати. В комнате темно, а окна закрыты плотными шторами. Ты видишь только его широкоплечий силуэт, бледную кожу, гриву густых волос. Слышишь частое дыхание. В голове звенящая пустота, но никто из вас не двигается с места, как будто это ревашольский весенний воздух подсказывал вам, что делать, а теперь его нет, и вы не знаете, как продолжить. Ты почти что чувствуешь неловкость, но Гарри вдруг хрипло спрашивает: — Помнишь, я читал книгу о лечебных свойствах Серости? Ты моргаешь. Точно, ты что-то такое припоминаешь. На его кухне, когда вы «танцевали» под фортепиано, он начал рассказывать, но потом пришли Жан и Жюдит, и продолжения не последовало. — Помню, — почти так же хрипло отвечаешь ты. — Там было написано, что я слишком зажат, а ты — ещё больше, и нам срочно надо раздеться и поизучать тела друг друга, — на полном серьёзе говорит он. Ты тихо смеёшься. Тебе больше не неловко, ведь это не ты несёшь эту чушь. Если он всё и выдумывает, то делает это на экспертном уровне. Гарри сидит на твоей кровати, а ты стоишь между его коленей, удерживаемый за руки крепким захватом. — Это было в книге? — вскидываешь брови ты. — Врёте и не краснеете, детектив! Конечно, в темноте ты не можешь этого увидеть наверняка, но уверен, что краснеть он не может в принципе. — Да нет, точно было, — всё ещё серьёзно продолжает он. — Я вычитал, что нужно голым медитировать для расслабления. Но ты был там, не мог же я при тебе снять штаны. *Тогда* не мог. И книга сказала, что мы оба слишком зажаты, и… — Не продолжайте… Он увлекает тебя за собой на кровать, и ты падаешь на него сверху. Он перекатывается и сжимает тебя в медвежьих объятиях. Твои руки прижаты к бокам, ты не мог бы выбраться, даже если бы и хотел. Он находит твои губы своими и увлекает тебя в горячий влажный поцелуй. Ты отвечаешь, изредка отрываясь, чтобы вдохнуть, Гарри задирает твою футболку и гладит твоё тело, твои руки теперь свободны, и ты платишь ему тем же, забираясь пальцами ему под рубашку. — Щекотно, — фыркает он тебе в шею, дёргаясь от твоих касаний. — Как же вы, детектив, — продолжая свои исследования, выдыхаешь ты, — собираетесь… расслабляться по инструкции, если вам… щекотно от простых прикосновений? Он рычит и подминает тебя под себя. Его колено между твоих бёдер, и ты чувствуешь, что оно прижимается к твоему члену. Ты не понял, когда успел так возбудиться. У тебя несколько нарушена связь со своим телом, что иногда бывает трудно определить. Правда, до нынешнего момента это было не так уж и нужно. — Всё, попался! — ликует Гарри, прижимая тебя к кровати одной рукой. Другая рука расстёгивает пряжку твоего ремня. Ты чувствуешь лёгкий холодок на своих бёдрах, штаны летят куда-то на пол, следом отправляются и джинсы детектива. Ты рад, что первый раз происходит в темноте, потому что зрительное восприятие обычно только отвлекает от ощущений. — Я сниму очки, — тихо говоришь ты и, протягивая руку, аккуратно кладёшь их на стол. Гарри укладывает тебя на спину. На нём вообще больше нет одежды, хотя ты до сих пор в футболке и трусах. Он стоит на коленях, возвышаясь над тобой. Ты видишь только контуры его большого мощного тела, без очков и в темноте довольно трудно разглядеть детали. Ты смущаешься, но благословенная темнота скрывает твои пунцовые щёки. Он поддевает пальцами резинку твоего белья и тянет вниз. — Не понадобятся, — тихо комментирует он. У тебя мурашки по телу от его глубокого хриплого голоса. Как ты после этого всего вообще будешь с ним разговаривать на работе? Ты выдыхаешь со свистом сквозь сомкнутые зубы, когда он обхватывает твой член рукой. — Ким, охуеть, это, всё же, происходит! — его голос почти срывается. Тебе делается жарко, и это он ещё не начал движения, ты снимаешь футболку через голову и отпихиваешь её к стене. Он берёт твою руку и прижимает к своему члену. Он гораздо больше твоего. Ты сжимаешь его у основания и делаешь движение вверх. Гарри повторяет то же своей рукой на твоём члене. Еле слышный стон. Твой или его? Ты двигаешь рукой в непредсказуемом ритме, то замедляясь, то ускоряя темп, покрепче сжимая возле головки, подальше оттягивая вниз. Ты как будто снова играешь с ним, проверяешь, успеет ли, среагирует ли на быструю смену темпа и силу нажатия, насколько его хватит, кто из вас победит в этой гонке? Гарри повторяет все твои движения, отставая буквально на полсекунды. Ты делаешь с ним то, что хотел бы почувствовать на себе, он придумал самый простой и действенный способ сделать это без слов, и ты удивляешься его фантазии. В темноте и тишине, нарушаемой лишь звуком трения кожи о кожу, тебе кажется, что ты трогаешь себя сам, погружаясь в водоворот терпкого запаха ваших тел. Ты чувствуешь лёгкое жжение, нужно смочить хотя бы слюной, но не хочешь отвлекаться на словесные объяснения, и просто приподнимаешься на локтях и берёшь в рот его член. Твои губы обхватывают его головку и скользят глубже, он вмещается только наполовину, но и этого достаточно. Ты делаешь пару движений и хочешь отстраниться, чтобы теперь почувствовать его рот на себе, *уж он-то сможет вместить его весь*, ведь одновременно этот трюк в такой позе невозможно провернуть. Но Гарри внезапно прерывает контакт и легко толкает тебя спиной на подушки. Во рту остался сигаретный привкус, ты ведь не помыл руки после курения, и вязкая липнущая к языку смазка. Ты дуреешь от её терпкого вкуса, перед глазами расплываются круги, и ты даже рад этой неожиданной передышке, потому что боишься, что в какой-то момент попросту отключишься. — Ким, пожалуйста, — стонет он. От звука его голоса слабеют колени, ты упал бы, если бы уже не лежал. — Что? — язык тебя не слушается. — Я хочу тебя… — Я весь твой. Слова вырываются изо рта, минуя мозг. Сейчас там очаровательная пустота. — Нет, ты не понял, — качает головой он, и ты видишь, как его волосы мотаются из стороны в сторону. — Я *хочу* тебя. Впервые он не может подобрать слов. Ты садишься спиной к стене и приглашаешь его сесть рядом. Он проводит носом по твоей шее. — Что ты имеешь в виду? — тихо спрашиваешь ты, на мгновение зарываясь рукой в его космы. Тебе нравится ощущение в пальцах. — Ну, я хочу познать тебя *полностью*, — опять неопределённо говорит он. Чёрт, вот он о чём. Ты не думал, что Гарри так быстро захочет перейти к *этой* части. — Ты не боишься, что всё зайдёт слишком далеко? — шепчешь ты ему на ухо. — Я готов зайти так далеко, как только возможно, — он касается ртом твоей шеи и нежно прикусывает её. — Ты такой горячий и отзывчивый, — произносишь ты, утыкаясь ему в плечо и втягивая носом запах влажной кожи. — Такой… эмоциональный. Твои глаза уже привыкли к темноте, и ты видишь, что он вздрагивает от твоих слов. — Ким, пожалуйста, можно мы… Ты ругаешь себя за непредусмотрительность. — Гарри, — ласково говоришь ты. — Прямо сейчас мы не сможем. — Но… — У нас нет… — пытаешься вспомнить слово ты. — Смазки у нас нет, вот что, — наконец, говоришь ты. — Ааа. Не расстроился, просто принимает к сведению. Большие руки снова настойчиво изучают твоё тело. — На чём мы остановились? — хитро спрашивает он. — О, я как раз хотел сказать, что мне нужно немного… Боже, почему это так сложно? Ты никогда не был особо стеснительным, но для Гарри это первый раз, и ты хочешь, чтобы ему всё понравилось. — Можешь просто взять его в рот, чтобы не было так сухо? — справляешься с собой ты. — Так точно, лейтенант Кицураги! Тебя заводит его энтузиазм. Совсем не такие ощущения, как от руки. Не так плотно, зато влажно и горячо. Ты не ошибся, он может взять тебя целиком, и ты чувствуешь мимолётный стыд за то, что вряд ли когда-нибудь сможешь сделать то же для него. Ты чувствуешь заднюю стенку его горла, он двигается быстро и резко, с каждым разом как будто вбирая твой член всё глубже, если такое вообще возможно. Тебе не хватает силы нажатия, и ты осторожно касаешься его щеки. — Рукой, — просишь ты. Влажные от обильной слюны скольжения почти выбивают из тебя стон. Гарри двигает рукой просто в бешеном темпе, видя, что тебе осталось недолго. Ты напрягаешь бёдра и чувствуешь рывок в животе. Ты удивлён, что так долго держишься, если учесть, сколько времени ты специально себя не трогал, потому что… Потому что хотел, чтобы это сделал Гарри. Ох. Всё твоё тело прошибает разряд, и ты вздрагиваешь, выгибаясь. Тёплые струи спермы заливают тебе живот. Ты на секунду откидываешься на подушки, а затем протягиваешь руку, чтобы теперь помочь ему… Но тебя вежливо отстраняют. — Я сам, мне всего пару… Он недоговаривает, и сперма брызгает тебе на живот, смешиваясь с твоей. Голова очаровательно пуста, но это ненадолго. Через какое-то время ты ощущаешь, что покрывало под тобой тёплое и влажное, а колено повёрнуто под очень неудобным углом. Гарри нарушает молчание: — Тебе было так же классно, как и мне? Ты прикрываешь глаза. Какой он милый, просто невозможно. — Да, Гарри, — отвечаешь ты, приподнимаясь на кровати, и успевшие остыть капли стекают с живота, щекоча твой бок. Ты быстро встаёшь, чтобы не испачкать плед, и чуть не теряешь равновесия. Без очков и в полумраке, особенно после всего, довольно трудно оставаться устойчивым. Гарри поддерживает тебя за пояс, не давая упасть. Ты надеваешь очки и спешишь в душ, потому что ощущение липкости на теле становится почти невыносимым. Ты уверен, что Гарри настолько плевать на всё такое, что он мог бы запросто вытереться простынёй и завалиться спать. Ты намыливаешь тело и трёшь его мягкой мочалкой. Дверь в ванную распахивается, и Гарри залезает к тебе. Ты стараешься смотреть на его лицо, но он оказывается не таким деликатным (кто бы сомневался). — У тебя красивое тело, — говорит он, отбирая у тебя мочалку. Его руки сбивают пену с твоих бёдер. Наконец, ты тоже опускаешь взгляд вниз. Почти всё его тело покрыто завитками тёмных волос, когда как у тебя, наоборот, растительности практически нет, а всю, по твоему мнению, лишнюю ты непременно сбриваешь. У Гарри широкие массивные бёдра, крепкие ноги, большие ступни, ты смотришь сильно ниже, чем хотел бы смотреть. Ты ведь уже видел его, когда сбивал температуру, но тогда он был в белье. — Потереть тебе спину? — Давайте, — ты почему-то снова сбиваешься на официальное обращение, хотя в данной ситуации это катастрофически неуместно. Он жёстко трёт твои плечи, спускаясь ниже, проводит намыленной мочалкой по твоим ягодицам, а потом кладёт на них руку. Ты вздрагиваешь и поджимаешь пальцы ног. Такие прикосновения *очень* приятны, ты это ощутил, когда вы касались друг друга в самый первый раз. Он легонько шлёпает тебя ладонью пониже спины, и ты втягиваешь воздух сквозь зубы, непроизвольно выгибаясь. Вода из душа всё это время направлена тебе на колени. Ты перехватываешь шланг и направляешь Гарри в лицо. Он выставляет руки вперёд, стараясь защититься от воды, но ты неумолим, и капли летят во все стороны, попадая на твои очки. Тебе понравилось то, что он сделал, но ты ему не скажешь, потому что это *слишком*. — Ким, ты что творишь? — сквозь смех спрашивает он. Сжалившись, ты опускаешь шланг вниз. — Так тебе и надо. Смыв с себя остатки пены, ты вылезаешь за борт. Наскоро вытеревшись, ты достаёшь из шкафчика новое полотенце и протягиваешь его Гарри. — Ты плохо вытер спину, — придирчиво осматривая тебя, говорит он. Ты стараешься вести себя расслабленно и естественно, не опуская при этом взгляд ниже линии его подбородка. Гарри берёт своё полотенце и начинает нежно промакивать капли на твоей спине. Ты знаешь за собой привычку плохо её вытирать, поэтому послушно позволяешь это делать. Его руки останавливаются там же, где и в прошлый раз, он обхватывает твои бёдра сзади и очень нежно начинает поглаживать. Ты опираешься рукой о стену и продолжаешь так стоять, а твоё тело наполняется сонной негой, ты *знаешь*, что у вас с Гарри не просто обоюдное желание близости, это *что-то* чуть больше. Ты определяешь это по тому, как он ведёт себя *после*: снова хочет тебя касаться, идёт на контакт, ему нравится на тебя смотреть и гладить, а вам ведь уже не по пятнадцать, вряд ли он снова возбуждён, значит, ему просто приятно, вот и всё. Даже отдельно от секса. — Можно я тебя поцелую? — просяще произносит он, когда вы оба лежите на кровати, каждый в коконе своего одеяла. Спать под одним пока что для тебя чересчур, потому что ты *очень* ценишь личное пространство, особенно во сне. Ты удивлён его просьбе, ведь обычно ему не требуется твоего разрешения. — Просто ты мне очень нравишься, Ким, — продолжает он. Его глаза рассматривают твоё лицо, словно он пытается запомнить наизусть каждую его черту. — Трудно было не догадаться, — ухмыляешься ты. — Да, можно. Он очень легко и нежно касается твоих губ, ты раскрываешь их ему навстречу, и вы на время выпадаете из реальности. А реальность существует отдельно от вас, сейчас одиннадцать вечера, на твоей кровати сегодня теснее, чем обычно, одно из окон за плотной шторой приоткрыто на проветривание, чтобы ночью вам нормально спалось. К востоку от реки только начинают свою работу ночные бары, и хорошо одетые мужчины и женщины идут под руку под неоновым светом мерцающих вывесок. На западе, в старой переоборудованной шелкопрядильной фабрике, на втором этаже горит свет. Он будет гореть всю ночь, если, конечно, не зазвонит тревожно телефон, и молодой, но очень усталый мужчина не поедет на очередной вызов. Чуть севернее, в бывшем здании Фельд Электрикал, кучка подростков странно и увлечённо двигается под музыку, которая будто бы родилась из глубин преисподней. В маленькой деревянной церквушке худая женщина в старушечьих одёжках нервно смотрит на распечатанную диаграмму, пока на фоне пищат приборы. К югу-востоку, в одном из окон многоэтажного дома, что по эту сторону от реки, печальная девушка вглядывается в темноту, нервно накручивая на палец отросшую каштановую прядь. В морозильной камере морга на металлических поддонах лежат трупы. Вряд ли им есть до кого-то дело. Вы засыпаете почти одновременно. Последнее, что ты помнишь — умиротворённое лицо Гарри в ореоле растрёпанных волос.