В этом прекрасном и яростном мире

Ясный солнечный день, такой же, как и сотни других таких же дней. Воздух густой и звонкий, ветер надувает парусом твою куртку, и ты придерживаешь её рукой. *Кто-то*, чьего лица ты не видишь из-за бьющего во все стороны слепящего света, целует тебя в губы. Ты просыпаешься под утро, чувствуя кожей чей-то внимательный взгляд. Открываешь глаза и различаешь только полумрак комнаты. — Доброе утро, — тихий шёпот. — Ещё поспишь? — Сколько времени? — хриплым после сна голосом спрашиваешь ты. Тебе тепло и уютно, и даже не хочется вставать. Ты боишься, что если вы часто будете просыпаться вместе на работу, однажды ты поддашься пагубному влиянию Гарри и не сможешь вылезти из кровати. Но, к счастью, сегодня суббота. — Почти девять. Остатки сна почти сразу с тебя слетают. У тебя есть такая особенность — ты окончательно просыпаешься, когда узнаёшь, который час. Ты садишься на кровати. Гарри, кажется, уже давно бодрствует, что на него, однако, непохоже. — Встал час назад и не смог уснуть, — отвечает на твой взгляд он. — Смотрел, как ты спишь. Тебе делается неловко. Не стоило. Ты вовсе не настолько хорош, чтобы смотреть на тебя спящего. — Как насчёт завтрака? — интересуется он, подавая тебе очки. Мир снова становится чётким. — Трудно есть по утрам, — делишься ты. — Но от кофе не откажусь. Ты надеваешь слегка мятую майку и вылезаешь из кровати. Ловишь восхищённый взгляд Гарри, который он бросает на твои голые бёдра. Иногда, *довольно редко*, по утрам у тебя стоит член, это физиологическая реакция, никак не связанная с возбуждением. Но сегодня, к счастью, сия участь тебя миновала, а то детектив просто съел бы тебя глазами. Ты натягиваешь домашние свободные штаны, и Гарри подавляет разочарованный стон. Какой он… горячий с этими своими первобытными реакциями. Это невероятно бодрит. Ты лениво помешиваешь растворимый кофе в большой кружке, пока Гарри готовит себе монструозный бутерброд. Ты дал ему карт-бланш относительно своего холодильника, и теперь он выгрузил на стол все соусы, которые только смог найти. Ты не уверен, что острый терияки действительно принадлежит тебе, возможно, парадетектив достал его прямо из недр небытия. — Я всё хотел спросить, — говорит он. — Да? — Насчёт смазки. — Мм? — вскидываешь брови ты. — Ты что, всю ночь об этом думал? — Скажем так, я запустил мыслительный проект, — кивает он. — Угу, — ты утыкаешься в кружку, чтобы скрыть улыбку. — А она обязательно нам нужна? Не подойдёт, например, растительное масло? Смех душит тебя, и ты ничего не можешь с этим поделать. Ты отодвигаешь горячий напиток, чтобы не пролить на себя, и тебя трясёт от едва сдерживаемого смеха. — Ким? — с искренним испугом спрашивает Гарри. — Ты чего? Я сказал что-то не то? Ты смеёшься, прислонившись лбом к столешнице. Твои плечи мелко подрагивают. — Ким! — Всё в порядке, ты вовсе меня не сломал, — отвечаешь ты на его полный ужаса взгляд. — Просто с растительным маслом связана одна давняя история. Она пикантная и довольно нелепая… — Расскажи, обожаю пикантные нелепые истории! — восклицает он, пододвигаясь ближе. Кто бы мог подумать. — Когда мы с моим другом были неопытными и юными, наши молодые тела жаждали экспериментов. — Погоди, это тот чувак из медицинского? Или первый парень и первый секс — это две разные истории? — Да, это он, — отмахиваешься ты. — В общем, тогда в магазинах не было такого разнообразия, как сейчас, приходилось исхищряться. Мы были у него дома, в шкафу нашлась бутылка масла… — Рафинированного или нерафинированного? — Уже не помню, Гарри, двадцать лет прошло! — Ясно, продолжай. — Мы использовали почти всю бутылку, испачкали простыни, но… в итоге всё было очень смешно, грязно и больно. Ничего не получилось, и это надолго отбило у нас желание пробовать. — Вот блин. — Так что, никакого масла, — заключаешь ты. — Скажи, Ким, — Гарри смотрит в сторону, и ты понимаешь, что сейчас он спросит очередную нелепицу, — а кто… кто в какой роли из вас был? — Роли? — Ну, позиции, не знаю, как выразиться, — подбирает слова он. — Я ведь даже у тебя не спросил… Ты впервые видишь, чтобы детектив так смущался, ты был более чем уверен, что у него атрофировано чувство стыда. — Спроси сейчас. До сих пор с трудом понимаю, о чём ты. Позиции? — Ну, это, типа, кто из вас кого… Ты хмуришь брови. Ах, вот он о чём. Это что, не очевидно? Неужели у вас возникнут разногласия в этой стороне вопроса? Ты откашливаешься и отвечаешь: — Ну, если вы об этом, то я актив, и в этой истории больше пострадал он. — А ты ни разу не пробовал, ну, наоборот? — Нет. По спине снизу вверх пробегает импульс. Неужели ты не хочешь даже попробовать? — Ясно, — слишком легко отстаёт от тебя Гарри. — Не хочешь бутер? Мой фирменный рецепт. — Намешай всё, что найдёшь в холодильнике, а потом залей огромным количеством соусов? — А потом залей огромным количеством соусов, — кивает он. Сегодня погода даже лучше, чем вчера. Вместо привычной оранжевой куртки ты накидываешь на плечи ветровку, а Гарри и вовсе остаётся в одной рубашке. Вы бесцельно бродите по центру, пока ноги не приносят вас в Старый парк. Возле ларьков с попкорном и каруселей достаточно много народу, но Гарри ведёт тебя дальше, вниз по тропинке. Слева от вас крутой обрыв, справа — железная дорога для поезда-аттракциона. Гарри тянет тебя за собой в какие-то заросли. — Ким, давай за мной, что покажу. Ты осторожно ставишь ногу на почти развалившуюся ступеньку каменной лестницы, которая ведёт к реке. Раньше, должно быть, по ней спускались рыбаки, но теперь из этой воды лучше ничего не вылавливать. Разве что, раздувшиеся трупы алкоголиков, которые не удержали равновесия и кубарем скатились вниз. — Осторожно! Вы спускаетесь вниз ступенек на десять, и справа открывается небольшая плоская платформа, как будто бы встроенная в каменный склон. Гарри уже стоит на ней и подаёт тебе руку, чтобы ты перебрался к нему через перила. Вы садитесь на нагретую солнцем бетонную плиту. Гарри откидывается на локти и подставляет тёплым лучам бледное лицо. Тебе бы тоже не помешало немного загореть. — Смотри, там Мартинез! — показывает он носком ботинка. На противоположном берегу возвышаются портовые подъёмные краны. Сегодня суббота, и они замерли в ожидании, когда опять кто-нибудь приведёт в движение их металлические ржавые головы. — Что думаешь насчёт нашего дела? — спрашивает Гарри. Ты не любишь говорить о работе на выходных, всё-таки, всему своё время, но если Гарри так настаивает… К тому же, пару рабочих часов вы занимались вовсе не *рабочими* вопросами, так что, это, можно сказать, компенсация. — В понедельник придут результаты экспертизы по шприцам, которые нашёл Ноик, — ты устраиваешься поудобнее и вытягиваешь ноги. — И по трупу, которого мы в ручье нашли. Если окажется, что и у него в крови есть остатки тех самых препаратов, то придётся переквалифицировать дело в дело о серийных убийствах. Мозг могли вытащить и после смерти, и не известно, сделал это убийца или кто-то другой. — А я думаю, что их убили как раз ради этого, — не соглашается Гарри. Он кладёт свою ладонь поверх твоей, и это настолько простой и естественный жест, что у тебя даже не возникает мысли убрать руку. — И Тьяго, и бомжа убили, а потом замаскировали смерть под несчастный случай. — Кому могли понадобится их мозги? — в который раз спрашиваешь ты. — Ну, может, кто-то исследованиями занимается, а к моргу доступа нет. Или экспериментирует с магией вуду, Мартинез — довольно закостенелый район, люди полны суеверий. Может, они думают, что смогут защититься от проклятия, если будут носить амулеты из человеческих частей? — Мне бы не хотелось думать, что кто-то ради этого может убить двух людей. — Но ты знаешь, что такое возможно, — догадывается Гарри. — Да, — со вздохом киваешь ты. — Люди способны и не на такое. Не хочется сейчас рассказывать, в такой солнечный день только о жестокостях не хватало рассуждать. — Труп бомжа довольно старый, недели две-три? — Трудно было определить. Кстати, почему ты не почувствовал этого запаха? Мы как вошли в этот лес, мне сразу показалось, что пахнет странно. — Да я… отвлёкся на кое-что, — обтекаемо отвечает Гарри, поглаживая пальцами твоё запястье и поднимаясь выше к локтю. Ты перехватываешь его руку. — Гарри, — мягко говоришь ты. — Мы же не подростки. Давай хотя бы держаться в рамках приличий. Сюда кто угодно может спуститься, в субботний-то день. «Потерпи до дома», — говорят твои глаза. — Вчера… это было охуенно, Ким! — делится он. — Я думал, что умру прямо там. Но в следующий раз я хотел бы включить свет. В ванной толком не рассмотрел тебя, в голове вакуум был. А так бы было классно не только чувствовать, но и видеть… Ты отводишь взгляд. Ты тоже этого хочешь. Понежившись некоторое время под теплом апрельского солнца, вы поднимаетесь обратно. Гарри покупает вам два рожка с высокими сливочными пиками. Ты пачкаешь губы, и Гарри вытирает твой рот своей рукой. Это такой интимный жест, что ты почти таешь следом за своим мороженым. Вы гуляете почти до вечера, покупаете шаурму в ларьке, кормите уток. Ты не знал, но Гарри с удовольствием с тобой поделился, что хлебные крошки лучше им не давать. Но они и кусочки яблок едят с удовольствием. — Давай на карусель! — зовёт тебя он, указывая на высокое, не меньше 100 метров, колесо обозрения. Когда ты был маленьким, вы с бабушкой по праздникам иногда там катались. Тебе было очень страшно, но ты боялся её разочаровать, поэтому прятал слёзы и бесстрашно залезал в кабинку. Ты ни разу не катался, будучи взрослым. Вряд ли тебя можно испугать высотой, но случился же у тебя флешбэк, когда ты упал в реку! С другой стороны, Гарри с тобой, он, как и в прошлый раз, подставит тебе плечо, даже если ты вдруг потеряешь над собой контроль. — Давай. Вы выбираете тёмно-синюю кабинку с облупившейся на бортиках краской. Вечером уже не так много народу, как было утром и днём, родители увели детей по домам, и сейчас в парке в основном молодёжь. Конечно, им тоже доставляет удовольствие оставаться в уединении на высоте птичьего полёта, но они всё больше предпочитают пить пиво и слушать громкую музыку. Так что, в соседних от вас кабинках никого нет. Лицо Гарри полно таинственного одухотворения. Он чинно сидит рядом с тобой на скамеечке и смотрит в окно. Когда вы поднимаетесь на максимальную высоту, тебе кажется, что время для вас остановилось. В незастеклённом окне видна широкая река, мягкие огни газовых фонарей, порт с кранами и контейнерами, и чуть подальше, за Мартинезом, бесконечный серый океан. Кажется, что Ревашоль находится на краю света… В другом окне весь Центр и Новый город, с многоэтажками, неоновым светом и ночными клубами. Миллионы огней сливаются в большое световое пятно, когда Гарри закидывает руку тебе на плечи. Ты чувствуешь своё чуть ускоренное сердцебиение, но, в целом, тебе спокойно и хорошо. Правда, становится немного прохладно, и ты жалеешь, что оставил перчатки дома. Гарри смотрит тебе в глаза, ты видишь в них отражение своего лица и далёких огней. — Ким, я… Он явно хочет сказать что-то важное. Но ты боишься этих слов. Ты целуешь его в губы, чтобы он не смог продолжить. Голова кружится от перепадов давления, ты стараешься дышать носом, чтобы не упасть, но его руки крепко держат твои плечи. Вы целуетесь, пока едете вниз. Он вылезает из кабины и протягивает тебе руку. Ничего не говорит. Может, понял, что ты пока не готов это услышать, а, может, ты хорошо его отвлёк. Вы выходите из парка, ваши руки в паре сантиметров, но ты не хочешь выставлять чувства напоказ. Или, всё же, боишься, что какая-нибудь пьяная компания прицепится к вам? Ты более чем уверен, что вы постоите за себя, но не хочешь провоцировать конфликт и рушить вечер. Этот день один из лучших в твоей жизни, вы говорите обо всём и ни о чём, с Гарри очень спокойно, легко и весело. Пару раз ты не выдерживаешь и смеёшься в голос, и ловишь его ответную счастливую улыбку. — Пойдём домой? — просишь ты. Ты знаешь, как сделать этот день ещё лучше. — Посидим немного на лавочке? Я видел в одном дворе парочку качелей. — Можно немного. Если нас никто не прогонит, — киваешь ты. — Я покажу им удостоверение РГМ, и они будут обязаны подчиниться, — серьёзно говорит Гарри. — О! — он показывает тебе на палатку. — Ща кофе нам возьму, как раз согреешься. Ты удивляешься, как он понял, что тебе холодно. — Я подожду во дворе, — киваешь ты. В очереди много народу, и ты не хочешь стоять в толпе. Ты проходишь сквозь длинный арочный туннель, ведущий во двор-колодец. Стены низкие, серые и воняют мочой. Ты затаиваешь дыхание, стараясь побыстрее пройти. Навстречу тебе выходят два шатающихся мужчины. Они поддерживают друг друга под локти. Переулок узкий, и вам не разойтись. Верным решением было бы прислониться спиной к стене и пропустить два этих пьяных тела, но ты совсем не хочешь пачкать куртку. — Слышь, дай пройти, — тянет один. Ты ловишь на себе взгляд его помутневших глаз, и что-то в его лице кажется тебе знакомым. Второй мужик выглядит не таким пьяным. Он фокусируется на твоих глазах, очках, пробегается взглядом вверх и вниз. Он смотрит в твоё лицо: — Кимчик, это, бля, ты, что ли? — бьёт по ушам знакомый голос. Это твой одноклассник. Это *два* твоих бывших одноклассника, вот откуда они тебе знакомы! Ты окидываешь их неодобрительным взглядом. Засаленные куртки, не стиранные, видимо, с зимы. Бесформенные штаны. Разваливающиеся кроссовки. И лица, особенно у первого. Мятое, заросшее, с красным бугристым носом. У второго ещё более-менее ясный взгляд. Вот кем они стали. В школе ты претерпел от них немало подколов и издевательств. За своё происхождение. За очки. За то, что ты никогда не давал сдачи, потому что здраво оценивал возможности своего тела. Они выглядят намного старше тебя. Тебе 43, а они выглядят не меньше, чем на 60. Вот что делает с людьми алкоголь. В нос бьёт нестерпимая смесь запахов. Тебе хочется убраться отсюда подальше, адреналин привычно впрыскивается тебе в кровь. Но тебе больше не тринадцать, ты обученный и множество раз награждённый офицер РГМ. А они пьяное быдло. Поэтому назад пути нет. — Мы тебя, нахуй, помним, Кимчик, — снова говорит второй. Твоя память стёрла их имена. — Помнишь, Берн? Это Кимчик, мы его… малясь доставали в школе. Берн. Бернард. Точно. А второй… кажется, Жером. Да, Бернард и Жером, как ты мог забыть. Напряжённым бедром ты чувствуешь холодный ствол пистолета, который всегда носишь с собой. Ким, ты с ума сошёл? Ты что, собрался их застрелить? Нет. Нет. Ты расслабляешь плечи и медленно вдыхаешь через рот, стараясь игнорировать стойкий отвратительный запах. — Как дела, Кимчик? Давно, бля, тебя не видели. Да и других тоже. Себастьян в тюрьме помер, Лорку муж зарезал, половина разъехалась кто куда. Видно, что он давно ни с кем не разговаривал, и теперь выливает на тебя поток накопившейся информации. — Софи так и не вышла замуж, в науки ебаные какие-то подалась, улетела в Граад, больше, бля, не видели её. На встречи выпускников человек пять всего ходит. А ты нас игнорируешь, Кимчик, не заходишь повидать старых друзей. — Вы мне не друзья, — спокойно отвечаешь ты. — Ой, какой выискался, блять, — презрительно тянет Жером. Ты видишь знакомую злую тупость в его блёклых голубых глазах. — Освободите дорогу, я пройду, — в твоём голосе ледяной металл. — Никуда мы, блять, нахуй, не пойдём, пока кое-что с тобой не проясним! Всё же, он довольно сильно пьян. Возможно, тебе даже пистолет не пригодится, ты просто ударишь его в кадык, а второй… второй без поддержки тут же свалится сам. — Ты, бля, думаешь, что самый умный? Что выше этого всего? Что мы-то станем алкашами или сторчимся, а ты не такой, как мы? В институууут он, значит, поступит. А одноклассники нахуй не нужны? Ты что, думаешь, что лучше других? Ну, иногда ты действительно так думаешь. Это не так уж и сложно. — А мы знаем твой секрет, Кимчик! — ухмыляется Жером. У него не хватает, по крайней мере, трёх зубов, а язык напоминает разбухшую устрицу. — Правда, Берн? Мы видели его с тем красавчиком. Помнишь? Они сосались на заброшке. Ты ёбаный педик, Кимчик, а значит, гораздо хуже других! Таких как ты раньше опускали и выкидывали в океан, чтоб не портили кислород Ревашоли. Это даже хуже, чем быть узкоглазым. Они видели тебя? Они видели тебя с Марком? — А знаешь, Кимчик, что мы сделали потом? Ты хвалишь себя за возведённый в абсолют самоконтроль. Ты даже не попробуешь достать пистолет. Это просто пьяное быдло. Они ничего больше не смогут тебе сделать. — Мы поймали его и заперли в подвале. Все вы, пидарасы, ебаные ссыкуны. Он плакал и звал свою мамочку. А потом мы очень подробно рассказали ему, что сделаем с тобой, если ещё раз вас вместе застукаем. Мы почти не сделали ему больно, просто в лицах пояснили, что он увидит твои вонючие кишки, намотанные на школьный забор, если ещё хоть раз к тебе подойдёт. И что же ты, сука, думаешь? Он нам поверил. И правда больше не подходил, бля, хе-хе. Охуенно я придумал, скажи? Где он, кстати, не в курсах? Он в экстазе. Спустя столько лет ему удалось, наконец-то, рассказать о том, что он сделал. Он явно всё это время гордился своим поступком, но сожалел, что не выдалось случая поведать об этом тебе. Всё это анализирует какая-то часть твоего мозга, ответственная за сухое наблюдение. Все остальные части плавятся от боли. Марк. Значит, он вовсе не на спор это делал? Он и правда хотел быть с тобой, пока эти два верзилы не принялись ему угрожать. А потом ты убил его. А теперь убьёшь и их. Всё это проносится в твоём воспалённом мозгу за долю секунды. Спустя мгновение ты выкидываешь кулак и бьёшь Жерому в нос. Кровавая пелена, которую застилают твои глаза, не даёт тебе сконцентрироваться на втором ударе. Неожиданно ты чувствуешь боль в левой скуле. Тебя ударил другой, который до этого кулем висел на локте приятеля. Резкая боль в затылке. Очки падают на землю, и ты слышишь их жалобный хруст. — Вот так, сука! Знай наших! — звенит в ушах мерзкий смех. Они не знают, что ты лейтенант РГМ. Что твоя лёгкая куртка прикрывает пистолет. Ты тянешь руку к поясу. Ты что, правда собрался их застрелить? Да. Нет! На тебе даже нет очков. Ну и что, с такого расстояния сложно не попасть. Кровь шумит в ушах. Сейчас ты вообще себя не контролируешь. Ты можешь убить их голыми руками. Это будет не сложно. За спиной ты слышишь звук, как будто что-то падает и разливается. — Ким! — кричит Гарри. Словно фоновый шум, ты слышишь глухие удары и охи. — Эйййй! — крик Жерома отражается от стен. — Ты что, охуел? Звук удара по лицу. Кажется, у кого-то ломается нос. Ты очень плохо понимаешь, что происходит. Весь твой мир в огне, и ты плавишься в бурлящем масле. Марк. Ты убил его. Выстрелил прямо в голову. Он и правда любил тебя. Но теперь его больше нет. Ты проваливаешься в серую дымку. Здесь нет боли, есть только тишина. — Ким! — кто-то трясёт тебя за плечи. — Ким! Гарри берёт тебя за подбородок и смотрит в глаза. Ты ничего не видишь. — Бля, твои очки! — восклицает он. Снова это звук, будто он ударил ногой по чему-то мягкому. — Сука! — в сердцах кричит он. — Получай! Ты, кажется, снова тут. Моргаешь. — Гарри, — ты хватаешь его за плечо. — Не надо, перестань. — Ким, ты ёбнулся, что ли, они на тебя напали! — Нет, — ты крепко его держишь, и он останавливается и смотрит на тебя. — Я первый его ударил. — Что?! — Я первый его ударил, — повторяешь ты. — Давай уйдём отсюда, пожалуйста. — Но нападение на сотрудника РГМ… — Отпусти их, прошу тебя. Гарри удивлён незнакомой интонацией. Ты почти умоляешь. — Ладно, — наконец, говорит он. — Пошли. Он наклоняется и подбирает что-то с земли. Твои очки. — Ты не убил их? — для тебя это важно. — Нет, а жаль, — зло отвечает он. Ты беспомощный, как котёнок. Он берёт тебя под руку и помогает выйти обратно на улицу. — Ким, что произошло? Ты мотаешь головой. — У меня дома есть запасные, — говоришь ты. — Помоги мне, пожалуйста. Твои губы говорят какие-то слова, твои пальцы крепко сжимают его локоть, но внутри тебя всё разваливается на части, как картинка из тысячи кусочков. Сначала опадают в темноту чёрные деревья, потом свет от фонаря, потом рука, за которую ты ухватился, а потом ты сам. Пока перед глазами не остаётся одно лицо. Ты запомнил его таким, каким он был 30 лет назад. Теперь-то его кожа и внутренние органы полностью разложились и сгнили. Под землёй лежит только скелет. И те глаза, которые ты когда-то так любил, смотрят равнодушными пустыми дырами. Ты проходил всё это восемь лет назад. Это было твоё первое дело и первое убийство. Потом их стало больше, но первое навсегда осталось в памяти. Убивать того, кого когда-то до слёз любил… Это тяжело. Это невыносимо. И теперь… Если бы ты заставил его нормально объясниться. Если бы подошёл к нему после школы… Но ты был слишком гордым, и больше ни разу с ним не заговорил. Постой, Ким. Вернись с небес на землю. Он был торговцем оружием. Продавал его террористам. Которые потом убивали людей. Детей. Помнишь маленькую девочку без рук? А женщину, сына и мужа которой убили прямо у неё на глазах? Взрыв в театре помнишь? А заложников? Ты всё сделал правильно. Но почему же так больно дышать? Горячие едкие слёзы стекают по щекам и капают на куртку. Ты идёшь, опустив лицо вниз. Боль разрывает тебя на куски. Огонь. Всюду огонь. Это ты виноват. Это всё из-за тебя. Если бы ты тогда не поддался в карты, этого бы не было. Ты останавливаешься посреди улицы и с глухим стоном падаешь на колени. Закрываешь лицо и стараешься больше не издать ни звука. Зажимаешь рот рукой. — Ким! Гарри падает рядом с тобой. Вы уже на улице Роз, тут не так много людей, но сейчас тебе вообще плевать на окружающий мир. Твой уже оплавился и покрылся чёрными струпьями. — Чёрт возьми, Ким, скажи что-нибудь! — требует он. — Что они с тобой сделали?! Отвечай, ну! — он трясёт тебя за плечи, и ты отнимаешь ладони от глаз. Наверное, ты выглядишь ужасно, потому что Гарри издаёт сдавленный рык. Он обнимает тебя и прижимает к себе. Вы стоите на коленях посреди улицы. Гарри гладит тебя по спине. — Ким, я с тобой, слышишь, я с тобой. Что бы ни случилось. Он сжимает твои плечи. Ты медленно пытаешься вдохнуть, но вдох превращается в всхлип. Кажется, до этого ты вообще не дышал. Слёзы с удвоенной силой текут по твоим щекам. Видимо, не все ты выплакал за эти годы. Восемь лет назад, сразу после убийства, ты не мог спать около месяца. Тебя отправили в оплачиваемый отпуск, дали восстановиться и прийти в себя. Спустя пару месяцев ты стал нагружать себя работой так, чтобы дома упасть в кровать и тут же отрубиться. Через два с половиной года тебя отпустило. Ты очень редко думал об этом, стараясь заняться проблемами других людей. А теперь плотину прорвало. Гарри гладит тебя по голове. Ты давишься рыданиями, утыкаясь в его широкую грудь. — Пойдём, Ким, замёрзнешь, — помогает он тебе подняться. — Пошли домой. Тебе плевать, что он видит тебя таким. Слабым. Беспомощным. Жалким. Потерявшим контроль. Это как прыгать с вышки в воду. Ты почти у дна. Ты не помнишь, как Гарри привёл тебя домой. Слух едва различил щелчок ключа, закрывающего дверь. Ты без сил рухнул на кровать прямо в куртке. Голова кружилась, а глаза нещадно жгло. Ты тянешься к нижнему ящику стола и достаёшь запасные очки. Чуть поменьше диоптрий, но, всё же, лучше, чем ничего. Ты садишься спиной к стене, тупо разглядывая свои ботинки. Ты что, забыл их снять? Гарри приносит тебе стакан воды. — У тебя нет чего-нибудь покрепче? — спрашивает он. — Мне кажется, тебе нужно выпить. Ты качаешь головой. — Ким, давай, всего пару глотков, ты согреешься, и будет легче. Ты указываешь на шкаф. — На второй полке снизу. Гарри отодвигает створку. Ты волнуешься, что он будет что-то трогать или рассматривать, но его рука ловко нащупывает бутылку кофейного ликёра. — Ну, он градусов семь, не больше, — критически говорит он. — Но для тебя в самый раз. Он подносит горлышко к твоему рту, и ты делаешь несколько жадных глотков. Может, это правда то, что тебе нужно? Кто знает, может, станет легче? Сладкая обжигающая жидкость обволакивает твоё горло. Ты кашляешь от непривычной крепости и запиваешь водой. Гарри закрывает бутылку и убирает её обратно, даже не делая попытки отхлебнуть. Он наклоняется и расшнуровывает твои ботинки, тянет с плеч твою куртку, относит их в прихожую и возвращается к тебе. Ты сдвигаешься на край кровати, Гарри садится на табуретку, чтобы твоё лицо оказалось прямо напротив его. — Что стряслось? — профессионально спокойным голосом спрашивает он. Так опрашивают пострадавших, чтобы ещё больше не пошатнуть их душевное равновесие. Ты качаешь головой. Слова не хотят выходить наружу, они хотят сидеть в твоей голове и продолжать сводить тебя с ума. — Ким, так дело не пойдёт, — Гарри берёт твои ладони в свои и нежно гладит запястья большими пальцами. — У тебя будет синяк на скуле. Они тебя ударили, разбили очки, а ты даже не захотел их арестовать. Откуда ты их знаешь? — Мы вместе учились в школе, — отвечать на конкретные вопросы проще, чем рассказывать всё подряд. Гарри знает толк в своём деле. — Они тебя… недолюбливали? — подбирает слово он. Ты рад, что он не сказал «обижали» или «издевались», это было бы совсем жалким, хоть и правдивым. Ты киваешь. — Что они тебе сказали? Ты бы не стал их бить за школьную обиду, ведь так? — Так. Его руки по одному разминают твои окостеневшие от холода и напряжения пальцы. Это немного больно, но ты благодарен за эту боль. — Это связано с кем-то третьим? Кого сегодня с вами не было? Коп-открывашка. Ты вдыхаешь и выдыхаешь. — Да, — произносишь ты. Алкоголь действительно помог перестать захлёбываться рыданиями, и мысли стали более текучими. Ты всё равно горел, но это было где-то на фоне, где-то в прошлом. Сейчас ты сидел в своей комнате напротив Гарри Дюбуа, и он вёл допрос. — Ким, это всё, на что я способен, — разводит руками Гарри. — Я не могу делать далеко идущие выводы по односложным ответам. Ты должен мне помочь. — Хорошо, — киваешь ты, чувствуя в себе силы поддержать этот разговор. — Когда мне было тринадцать лет, я был влюблён в одноклассника. Мы были лучшими друзьями, и однажды он ответил мне взаимностью. Спустя три дня он перестал со мной разговаривать и велел больше никогда к нему не подходить. Он сказал, что стал встречаться со мной на спор. Я ему поверил. — Как его звали? — спрашивает Гарри. — Марк. Ты думал, что умрёшь от боли, если произнесёшь это имя вслух, но почему-то ничего не чувствуешь. — Когда я восемь лет назад перевёлся в оперативный отдел, — продолжаешь ты, — мы с группой захвата ворвались на склад, хотели взять поставщиков нелегального оружия. Я его узнал. Он целился в нашего командира, я убил его одним выстрелом в голову. Я не мог прийти в себя больше двух лет, до сих пор иногда меня мучают кошмары, мне сложно довериться людям. Притом, именно после школы я не переживал так сильно, было и было, но потом, после убийства, у меня сломалось что-то. Ты первый, с кем я… так близок за долгое время. — Что произошло сегодня? — без эмоций спрашивает Гарри. — Они сказали мне, что видели тогда, как мы целуемся. И угрожали ему, что убьют меня, если он продолжит со мной встречаться. Он перестал со мной дружить ради меня. — Бля, зря я их не пнул ещё пару раз! — восклицает Гарри, вскакивая с табуретки. — Пиздец, Ким, это просто пиздец. Силы будто покинули тебя. После твоего рассказа в голове образовалась пустота. Жюдит права, когда говоришь, становится легче. Нужно облекать боль в слова, чтобы она больше не мучила. Гарри садится рядом с тобой на кровать, обнимает и гладит по спине. — Ты ведь понимаешь, что ты ни в чём не виноват? — спрашивает он. — Ты сделал всё правильно, ты просто не мог поступить иначе. — Ты смог бы убить Дору? — спрашиваешь ты и видишь ужас в его глазах. — А если бы ты узнал, что она делает что-то плохое, например, убивает людей и вытаскивает их мозги? — Нет, — говорит Гарри. — Я бы не смог. — А я смог. Я просто взял и убил его. Вот такое я чудовище. — Ким, перестань! — он притягивает тебя к себе и заглядывает в глаза. — Твои рефлексы быстрее мысли, ты просто нажал на курок, а потом уже понял, кто перед тобой, ведь так? — Так. Но это ничего не меняет. Я бы сделал это, даже если бы узнал его сразу. — Потому что ты хороший офицер. — Но ужасный человек. — Ты самый прекрасный человек из всех, кого я знаю! — запальчиво произносит он. — Не нужно так о себе, ты сделал то, что должен был сделать. Так бы сделал любой на твоём месте. Одно дело — взять и обдуманно хладнокровно убить, как ты предложил мне в воображаемой ситуации с Дорой, а другое — на поле боя, где дело решает секунда. Если не ты, то он. Он бы убил вашего командира, может, никто вообще не выжил бы в этой стычке. Ким, ты всё сделал правильно! Тебе больно, и это нормально. Только по-настоящему чуткий человек может так себя винить. Ты живой, у тебя есть эмоции, чувства, ты любил его, тебе невыносима мысль, что ты можешь быть чудовищем. Плохие люди никогда об этом не задумываются. Они убивают и спокойно идут дальше. То, как ты реагируешь на эту ситуацию, как раз и означает, что ты хороший человек. Слёзы, всё-таки, выступают на глазах. — Спасибо, — еле слышно произносишь ты. — Спасибо тебе. Так больно и легко, как будто кто-то мажет зелёнкой корочку расковырянной до крови раны. — Ким, — Гарри сцеловывает слёзы с твоих щёк. — Всё будет хорошо. Я с тобой. Его мягкие губы замирают на твоей щеке. — Ким? — его прохладная рука вдруг ложится на твой лоб. — У тебя жар! Ты трогаешь свой лоб. И правда горячий. — У меня так бывает, — говоришь ты. — От нервного перенапряжения. — У тебя есть градусник? Ты показываешь на ящик стола. Гарри вытряхивает из аптечки блистеры таблеток, достаёт термометр, приподнимает твою руку и через ворот футболки засовывает его тебе под мышку. Вы засекаете пять минут. — 38,8, Ким, это много! У тебя какое-то странное состояние. Как будто окружающую действительность ты видишь сквозь искривляющую пространство призму. Окно кажется очень большим, а Гарри, наоборот, очень маленьким. Он говорит почти тебе на ухо, но его голос доносится как будто из-под толщи воды. Он чем-то шуршит и щёлкает, потом даёт тебе в руку таблетку. — Выпей, поможет. — Ничего, что я пил алкоголь? У тебя особо нет с этим опыта. — Когда такая большая температура, уже всё равно. Пей. Ты послушно запиваешь таблетку водой. — Как ты себя чувствуешь? Ты дёргаешь плечом. — Никак. Не знаю. Плохо. В глазах что-то двоится. — Жарко или холодно? — Ты знаешь, и жарко и холодно. Когда я сдавал выпускной экзамен, потом тоже слёг. Перенервничал. Утром пройдёт. — Хочешь чего-нибудь? Попить, поесть? — заботливо спрашивает Гарри, и твоё сердце болезненно ёкает от звука его голоса. Ты этого не заслужил. — Ничего. — Спать? — Не знаю. — Давай попробуешь поспать? Я на кухне посижу. Есть какая-нибудь книжка? Ты киваешь на шкаф и забираешься под одеяло. Глаза закрываются сами собой. Гарри бережно снимает с тебя очки и целует в лоб. — Если что, зови. Поспи, Ким. Щёлкает выключатель. Ты закрываешь глаза и ещё долго видишь какое-то мельтешение. Головокружение становится невыносимым, и ты стискиваешь виски. Ты чувствуешь, что футболка взмокла от пота, а штаны, которые ты так и не снял, давят на живот. Ты кое-как снимаешь их и кидаешь на пол возле кровати. В какой-то момент тебе кажется, что кто-то огромный и мохнатый сидит у тебя на груди. Ты прищуриваешься и понимаешь, что это жирная жаба, она открывает рот и начинает душераздирающе квакать. Ты переворачиваешься на живот, и она исчезает сама по себе. До тошноты болит голова. Ты встаёшь и идёшь в ванную, умываешься холодной водой, а потом, пошатываясь, возвращаешься обратно. Гарри читает какую-то книгу при свете тусклой кухонной лампы. — Ким, ты как? — Всё нормально. Ты падаешь в кровать, и к тебе возвращаются «вертолёты». Наконец, ты понимаешь, что надо представить, что ты не стоишь на месте, а крутишься вместе с ними, и тогда они, синхронизированные с твоим вестибулярным аппаратом, уже не будут приносить такую боль. Ты поставил в своей голове очень жёсткий блок. Старался не думать ни о хорошем, ни о плохом, потому что одно порождало другое. Ты представил огромный холодный космос, полный ярких бесконечно далёких звёзд. Вселенной всё равно на Элизиум. Она не добрая и не злая. Всё зло и добро, которое случается испокон веков, породили люди. Через некоторое время ты чувствуешь облегчение, видимо, подействовала таблетка. Ты заворачиваешься в одеяло и засыпаешь беспокойным тяжёлым сном. Ты просыпаешься посреди ночи. Еле слышно колышется занавеска на окне. Ты один в комнате. Через секунду ты вспоминаешь о Гарри, и сердце больно бьётся в рёбра. Он ушёл. Он разочаровался в тебе и ушёл домой. Он презирает тебя за твою слабость. Жалкий коп Ким Кицураги. Ты берёшь со стола очки и, качаясь, идёшь на кухню выпить воды. Открываешь дверь и закашливаешься от густого едкого дыма. Накурено так, что ты еле различаешь предметы. Балконная дверь открыта. Кто-то стоит лицом к окну и курит в форточку. Ты подходишь ближе, стараясь не вдыхать слишком сильно. Вся твоя банка из-под оливок забита окурками. — Ким, как ты? — он поворачивается к тебе. Его глаза красные от количества дыма. Ты раскрываешь окно пошире, чтобы проветрить. — Гарри, ты же не куришь, — с тоской произносишь ты. Если он начал из-за тебя… — Прости, я выкурил всю твою пачку, включая единственную вечернюю, — извиняется он. — Не мог уснуть. — Мне уже лучше, — говоришь ты. — Температура упала. Он ощупывает твой лоб. — И правда. Гарри притягивает тебя к себе и садится на табуретку. Тепло и нежно обнимает и утыкается носом в ключицу. Ты опускаешь голову на его плечо. — Может, поедим что-нибудь? — предлагает он. Ты понимаешь, что довольно сильно проголодался. Через пару минут Гарри приносит вам тарелку с бутербродами и свою кожаную куртку. Под твоим вопросительным взглядом он набрасывает её тебе на плечи. — Замёрзнешь. Вы сидите на балконе в полной темноте. Свежий ночной воздух приятно бодрит. Гарри обнимает тебя, просунув руку под куртку, и сквозь тонкую ткань футболки ты чувствуешь на спине его тёплые пальцы. Ты смотришь на звёздное небо через открытое окно. Его хриплый голос ломает тишину: — Огромную любовь Вместить не может сердце. Каскад холодных звёзд. Тело пробивает дрожь. Бабушка читала тебе в детстве похожие стихи. Как он узнал? Не телепатически же? Второй раз вы засыпаете вместе. Утром воскресенья ты просыпаешься, как после жёсткого похмелья. Ты напивался вдрызг всего пару раз, но ощущения до сих пор остались в твоей памяти. Ты себя чувствуешь как после выздоровления от продолжительной болезни, пока что слабым и вялым, но живым. Ты всё ещё держишь свой заслон, чтобы снова не расклеиться, но при этом прекрасно понимаешь, что откладывать смысла нет. Может, последовать совету Жюдит и попробовать передать чувства словами? Если не получится, всегда можно вернуться к блокноту и ручке. Ты чувствуешь какой-то приятный запах с кухни. Обоняние помогает тебе вспомнить, что есть чувство голода, есть вкусная еда, есть тот, кто её приготовил… Ты снимаешь насквозь промокшую от пота футболку и сдираешь с кровати постельное бельё. Переодеваешься и перестилаешь постель, а потом идёшь умываться. — Доброе утро, — Гарри целует тебя в щёку и задерживает губы на секунду дольше, чем нужно. — Как ты? Ты отчаянно зеваешь, забираясь на стул. Он подсовывает тебе кофе и тарелку с гренками. На все события вчерашнего дня словно наложена заплатка: всё как будто в тумане, хотя почти весь день был просто замечательным. — Гарри, — тихо произносишь ты. — Мы можем поговорить? — Конечно, Ким, — серьёзно кивает он. — Для начала, хочу извиниться за то, что тебе пришлось видеть меня в таком состоянии. Поверь, такое бывает крайне редко, и мне неловко, что тебе пришлось всё это наблюдать. Он смотрит на тебя с большой долей скепсиса. — Ким, — закатывает глаза он. — Для чего, по-твоему, ещё нужны друзья? Напомнить тебе, что тебе пришлось вынести в Мартинезе, когда я не помнил, что такое реал и называл себя Текилой Сансетом? Как ты возился со мной, как нянька, вытирал мои слёзы, как я доводил тебя вопросами, выпытывал твои секреты? Мне продолжать? Ты облизываешь пересохшие губы. — Не нужно пытаться быть сверхчеловеком, — продолжает Гарри, — ты тоже имеешь право быть собой, Ким. Плакать, выходить из себя, испытывать эмоции. Это не делает тебя хуже, ведь это ты. Не нужно притворяться, что тебе не больно, что тебе не страшно. Я всегда пойму и поддержу тебя, в любой ситуации. — Спасибо, Гарри, — искренне говоришь ты. — Но, может, ты меня самую капельку идеализируешь? — Чушь, — выплёвывает он. — Ничего я не идеализирую. Ты ведь сам говорил, что искренность очень располагает. Ты приятно удивлён, что он запомнил. — Хорошо, я понял, — киваешь ты. — Я хотел поговорить о том, что из-за всего этого у меня выработался избегающий тип привязанности. Как только я понимаю, что всё идёт к серьёзным отношениям, меня тянет сбежать и всё прекратить, потому что так пройденный сценарий точно не повторится. У тебя такого нет после Доры? — Да я бухал, как чёрт, все 6 лет. Вообще ни о ком другом не мог думать. Так, было пару встреч, но это был просто секс. Грустный, опустошающий секс, после которого хотелось пулю в лоб себе пустить. — То же самое, — киваешь ты. — Только я не хотел себя убивать, а зациклился на работе. За восемь лет дослужился до лейтенанта. Не так круто, как ты, у меня нет стольких раскрытых дел, но и я не так гениален. — Перестань, Ким, ты очень хороший коп! Внимательный к деталям, стойкий… Мне немного не хватает усидчивости, я легко отвлекаюсь на… побочные квесты. Ты не можешь сдержать улыбку. Это точно. — Гарри, ты мне очень, очень дорог, правда, но я… Я просто не понимаю, как нам быть дальше. Я привык к одиночеству, к личному пространству, мне трудно с кем-то ужиться. Я бы хотел, *правда хотел*, чтобы у нас что-то получилось. Но мне пиздец как страшно, — шёпотом заканчиваешь ты. Ты чувствуешь, что он хочет что-то сказать, но не говорит. Боится, что после уже ничего нельзя будет изменить? — Послушай, — наконец, произносит он, — мы два взрослых человека хрен пойми с какой хернёй за плечами. У нас обоих есть скелеты в шкафу и странности, у нас нервная тяжёлая работа и неумение нормально отдыхать. У меня голоса в голове, у тебя — желание контролировать всё на свете, вплоть до вдохов и выдохов. Да, от этого никуда не деться, это багаж, это груз, но кто тебе сказал, что мы не справимся? Не хочешь жить вместе, ну и что? Буду приезжать к тебе по выходным, или ты ко мне, или не приезжать, или не по выходным. Мы можем устроить всё, как нам обоим будет комфортно. Кто, вообще, пишет к жизни инструкции? Нет никакого рецепта, пробуй что угодно, а потом наслаждайся результатом. Ты мне тоже… очень дорог, Ким. Ты очень хороший человек, и я рад, что тебя знаю. — У меня всё распланировано до мельчайших подробностей, — делишься ты. — Через 7 лет пенсия, продам квартиру, куплю домик у озера. Буду выращивать помидоры и гулять по лесу. Делать заготовки на зиму, печь хлеб, кормить птиц... — И ничего радикального в твоих планах не изменится, если рядом с твоим домиком будет второй, — тыкает тебя в плечо он. — Если, конечно, на нашей работе вообще можно хоть что-то загадывать. — Ты прав, — киваешь ты. — Я перебарщиваю с долгосрочным планированием. Тебе правда стало легче после того, как ты всё сказал. — Почему ты его любил? — спрашивает Гарри. — Кого? — Марка. Ты хмуришься, и он поясняет: — Я считаю, что тебе нужно про него говорить. Чем больше говоришь вслух, тем легче, поверь. Ты надолго задумываешься. Вспоминаешь ямочку на левой щеке. Чёрные, как будто накрашенные, ресницы. Вьющиеся светлые волосы до плеч. Ярко-зелёные, как трава, глаза. За что ты его любил? — Я… уже не помню, — удивлённо говоришь ты. — Представляешь, вообще не помню! Просто знаю, что любил. Сейчас уже очень трудно понять, за что. — Ты не думаешь, что он всё равно мог тебе хотя бы намекнуть, почему вы перестали общаться? — спрашивает он. Никто, кроме Гарри, не стал бы тебя донимать такими вопросами, но коп-открывашка знает своё дело, срывая с души пропитанные кровью старые повязки, чтобы теперь залечить раны по-настоящему. — Это жестоко, — продолжает он. — Так поступать. И неправильно. Он должен был сказать, и вместе вы бы уже решили, что делать. Скрываться или дать отпор. Или он мог, хотя бы, связаться с тобой после школы. Значит, не так уж и хотел. Он сам выбрал свой путь. Даже если он и был хорошим, это осталось в детстве. Это два совершенно разных человека — парень, которого ты любил, и торговец оружием. Он стал совсем другим, и только в твоей голове они есть одно целое. Он умер для тебя ещё тогда, когда отказался от тебя. У тебя ведь были какие-то отношения, были люди, которые тебе нравились после него? — Конечно, — киваешь ты. — Всё стало *так* только восемь лет назад. — Я могу тебе как-то помочь? — Ты уже помогаешь. Говоришь со мной. Спасибо, — ты придвигаешься к нему поближе и обнимаешь изо всех сил. Его щека касается твоей щеки. Это интимнее, чем секс. — Давай сегодня дома останемся? — предлагает он. — Я за. Вы вместе лежите в ванной, вдоволь рассматривая друг друга, но никто из вас не показывает намерения перейти к чему-то большему. Ты благодарен Гарри за эту паузу, потому что тебе нужно разобраться со своими мыслями. Он вытирает твою спину, но нигде не задерживает руки дольше, чем требуется, его поцелуи больше похожи на братские или дружеские. Он и есть твой друг. Он и есть твой брат. Ты показываешь ему свою настолку, и он предлагает сделать сюжетную линию с копом, который в конце оказывается преступником, вы серьёзно и долго обсуждаете все инварианты, и, наконец, приступаете к заполнению карточек. Вы рубитесь в Эволюцию, и ты каждый раз выигрываешь, но Гарри всё равно пытается снова и снова. Готовите обед, который плавно перетекает в ужин. Слушаете радиопередачи, музыку и, наконец, танцуете на кухне под рвущую сердце мелодию. Ты не забываешь завести будильник, и Гарри сетует, что завтра снова на работу. Вы делитесь друг с другом идеями насчёт расследования и договариваетесь скататься завтра в Мартинез после того, как придут результаты экспертизы. Вы ложитесь на кровать и накрываетесь каждый своим одеялом. Гарри дотрагивается до твоих губ сомкнутыми губами и трётся носом о твою щёку. Когда ты почти проваливаешься в тягучий сон, он говорит очень тихо, думая, что ты не услышишь: — Я люблю тебя, Ким. Я хочу, чтобы ты был счастлив.