И не введи меня во искушение

Дверь мастерской закрывается за спиной Чу Ваньнина, отсекая его от едкого запаха красок и мягкого солнечного света, которым пронизано жилье Мо Жаня. «Мне нужно хорошо видеть то, что я рисую», — улыбнулся он сегодня утром, когда Ваньнин пришел к нему в первый раз. Первый… и не последний. Он опускает голову и смотрит на свои руки — аккуратные руки послушника, привычные к перу, чернилам, правильцу — но не к резцу и не к кисти художника. Совсем непохожие на руки Мо Жаня. Тепло от того случайного прикосновения все еще тает на ладони, растекаясь по пальцам и запястью, и Ваньнин дергает рукой, будто пытаясь стряхнуть невидимый след. Солнце уже клонится к горизонту, тянутся тени — настоятель отпустил его до вечерни, и нужно было поторопиться. Еще раз встряхнув руками, Ваньнин сворачивает в сырой переулок, ведущий к реке. Он старается не вспоминать сегодняшний день. До этого он знал только, что строительство новой церкви святого Антония Великого было большим успехом их ордена — но не интересовался этим. Ему достаточно было книг, работы в скриптории, кропотливого переписывания рукописей в помощь мастеру Хуайцзую… Он не просил, не просил Мо Жаня замечать его и приглашать в натурщики! Закатные блики на воде режут глаза, река тихо бьется об опоры моста — темная лента с золотым шитьем, стиснутая с обеих сторон домами… Нет, ему не стоит думать сейчас о ленте, которой сегодня были стянуты волосы Мо Жаня. Ни о ней, ни о том, какими его волосы могли бы быть на ощупь — мягкими, гладкими, или наоборот, непокорными. Даже на привычной дороге к церковному подворью слишком многое напоминает ему о Мо Жане. Острые фиолетовые тени в переулках насыщаются цветом его рукавов, далекий смешок из чьего-то окна откликается смутным узнаванием такого же низкого, щекочущего грудь тона, и на мгновение ему кажется, что за углом мелькает знакомый силуэт. Когда Ваньнин наконец выходит на площадь Святого Креста, он выдыхает так, будто по переулкам за ним гнались бесы. Мраморно-белый силуэт строящейся базилики, подсвеченный сиянием закатного солнца, возвращает его к чистоте мыслей — тонкий силуэт устремленного в небеса купола и окружающих его меньших шпилей ведет разум к небесам, напоминая о священности небес и низменности земного. Конечно, он не опаздывает на вечерню. Настоятель, пожелавший узнать, как продвигается работа, доволен им, и даже дает разрешение продолжить позировать Мо Жаню — хотя сам Ваньнин предпочел бы запрет и епитимью. Он даже пытается заговорить о том, сколь презренно и низменно набитое нечистотами тело, что оно состоит из слизи и крови, животной мокроты и желчи — и разве достойно выбирать такой предмет, чтобы с его подобием отображать священные деяния, истинные подвиги духа? Настоятель улыбается и возражает ему — конечно, Убертин Казальский, чьи слова повторяет Ваньнин, был мудрым богословом и тонким знатоком Писания, но разве до этого не было сказано ангелическим доктором Аквинским, что истину надлежит являть через примеры, дабы затронуть воображение толпы? Несомненно, ему, Ваньнину, известно, что храм — Библия неграмотного люда, и поэтому для нее стоит подобрать яркие примеры, способные привести простых людей к пониманию божественности Писания. Получив благословение и настойчивое повеление на следующий же день снова явиться к Мо Жаню («Я поговорю с мастером Хуайцзуем, ” — кивает настоятель, — «Думаю, он сможет обойтись без тебя какое-то время»), Ваньнин чувствует, будто плиты пола расходятся у него под ногами. После вечерни монахи ложатся спать, и Ваньнин, глядя на потолок своей кельи, слышит эти слова так отчетливо, будто они не звучали несколько часов — целых несколько часов! — назад. «Холст не может передать вашей красоты.» «Вы действительно очень красивы, господин Чу.» Внимательный взгляд из-под темных ресниц. След от угля, которым Мо Жань намечал эскиз, на костяшке пальца. Влажный след от языка на нижней губе — оказывается, иногда он прикусывает ее, смешивая цвета на палитре. Голос Мо Жаня в его памяти звучит все отчетливей, будто он уже здесь, рядом с Ваньнином, и он может почувствовать тепло чужого тела сквозь одежду послушника… Нет! Вскинув голову, Ваньнин затылком цепляется о деревянное изголовье и, стараясь не морщиться, садится на кровати. Простое деревянное распятие на стене кельи, перед которым он опускается на колени — будто маяк, к которому он старается вывести свои непокорные мысли, успокоив их привычным сиянием священных слов. Возвращаясь под выстывшее за время его молитвы одеяло, Ваньнин просит об избавлении от греховного искушения. Но избавление медлит — и всю ночь в его сне Мо Жань улыбается, склоняется ближе, касается его губ, согревает дыханием шею… «Завтра приду.» Чу Ваньнин больше не может сказать, жалеет ли он об этих словах.