И не введи меня во искушение

Мо Жань жил на втором этаже над своей же мастерской — внутренний двор дома опоясывала узкая галерея, в которую можно было попасть, пройдя за полотняную ширму, где Мо Жань хранил наброски, неудавшиеся рисунки, просто недоделанные эскизы… Когда Ваньнин впервые заглянул туда, он он невольно ощутил разлившееся под сердцем тепло: этот беспорядок невольно напоминал его собственный рабочий стол в скриптории. Конечно, он никогда не позволил бы себе неосторожно обращаться с документами в присутствии мастера Хуайцзуя, но… Когда тот отлучался, поручив Ваньнину подготовить выдержки из манускриптов, которые нужны были ему для работы или сверить содержание заметок других послушников перед тем, как разрешать им начинать разлиновку манускрипта и чистовую работу, стол Ваньнина сам собой наполнялся полосками пергамента с пометками, открытыми книгами, листами, на которых расплывались полузаконченные фразы — и в этом не было никакого порядка. Он пытался строже относиться к себе, пользуясь напоминаниями о том, сколь драгоценны книги, могущие пострадать от неосторожных прикосновений, влаги, выгореть от солнца — но и это помогало мало. Совсем не помогало. Мысли о скриптории были привычной тихой гаванью, в которую Ваньнин пытался ускользнуть от реальности, от сырой зимней ночи — и кажущегося жара, который исходил от фигуры Мо Жаня у него над плечом. Или это было тепло фонаря в его руках? Верно, всего лишь фонарь.  — Осторожнее, господин Чу, ступеньки, — предупредил тот, скользнув низким голосом по уху Ваньнина. Дрожь хлестнула его так, будто и не было ни рясы, ни теплого плаща — но вместо ледяного ветра кожу обжег пустынный хамсин, о котором он читал в описаниях путешественников.  — Я вижу, — сухо отозвался тот, плотнее запахивая ворот плаща. Точнее, он видел только темные колеблющиеся тени, но что еще он мог сказать, не выдав себя? Он не знал, было ли приглашение Мо Жаня всего лишь предлогом. Позирование было закончено, строители и мастера превзошли сами себя, закончив церковь к празднику святого Антония — почти на месяц раньше оговоренного срока. Сейчас ее внутреннее убранство доводили до совершенства — и торжественное освящение новой церкви, по слухам, должен был почтить своим присутствие сам его высокопреосвященство кардинал. Но снова, какое отношение это имело к Чу Ваньнину? Он провел несколько мучительных недель в мастерской Мо Жаня, мечась между соблазнительными мечтами и ужасом перед собственным бесстыдством, собрал жалкую горсть медяков-воспоминаний — и был готов удовольствоваться этим, вернувшись к очищению своей померкшей праведности. Но Мо Жань явился за ним сам. «Настоятель разрешил вам встретиться со мной. Я… обязан поблагодарить вас за то, что вы позировали. В моей мастерской, завтра, когда прозвонят шесть. Вы согласны?» Тогда улыбка Мо Жаня чем-то напомнила Ваньнину умильную морду собаки, которая просит хозяина о ласке — и уверена, что ей не откажут. И он… не отказал. «Завтра приду.» — кивнул он, даже не заметив, что повторил те же слова, которыми попрощался с Мо Жанем при их первом знакомстве. Тот в своих темных одеждах казался выписанным тушью силуэтом в дневном свете, заливавшем скрипторий, и Чу Ваньнин не должен был смотреть ему вслед. Слишком углубившись в свои мысли, он не заметил осторожного прикосновения к воротнику своего плаща. «Здесь достаточно натоплено для вас», — в голосе Мо Жаня послышалась улыбка. — «Прошу, садитесь». Лампа, поставленная на стол, выхватывала из темноты край кровати, сундук, на котором небрежно были сложены вещи, и Ваньнин, не заметив более подходящего места, вынужден был сесть на кровать. В конце концов, не собирался же Мо Жань… Мо Жань превзошел его худшие (или лучшие, хотя в этом он не признался бы и на исповеди) ожидания. Он опустился перед ним на колени, и Ваньнин с трудом подавил порыв поджать ноги — это было слишком уж глупо и по-детски!  — Господин Чу, — голос Мо Жаня звучал глуше обычного, но он по-прежнему смотрел прямо на Чу Ваньнина, сквозь беспорядок из отросших длиннее обычного черных прядей. — Я очень благодарен вам за помощь. Вы были неоценимой моделью. Ваша красота… Не думаю, что у меня бы получилось отразить ее, если бы не вы сами.  — Я… Не стоит благодарности, — отмахнулся Чу Ваньнин, неосознанно пытаясь закрыть лицо рукавом, и чувствуя, как начинают пылать щеки.  — Позвольте мне договорить. Ваша красота, она… Божественна. Священна. И я не решился бы прикоснуться к ней, если бы не вы сами. Вы были рядом, господин Чу, и на моих глазах делали священное живым. И мне стоило бы благоговеть перед вами, и не сметь даже коснуться того чуда, что вы творили, но… Он даже не заметил этого движения — и ладонь Мо Жаня легла на его колено. Тот поднял голову, и Чу Ваньнина мгновенно окатил ужас: тот все знал. Догадывался. Замечал все взгляды, всю внимательность, все якобы случайные заминки, которые Ваньнин себе позволял, чтобы получить больше, чем ему причиталось. Он не знал, что ему делать. Что сказать. Тишина колебалась в такт дрожанию огня в лампе, по-прежнему освещавшей край постели — и двух людей у него.  — Господин Чу… Еще немного, и мне придется где-то искать лилию, — эта фраза Мо Жаня заставила его сначала опешить, а потом возмутиться.  — Это кощунство! Вы сравниваете… — он не успел договорить, как услышал искренний смех Мо Жаня, подавшегося вперед и опершегося лбом о его колени.  — Я всего лишь хотел пошутить. Рассмешить вас, — он повернулся, снова поднимая голову, и протянул руку к щеке Чу Ваньнина — руку, которую ему не хватило решимости оттолкнуть. — Ваньнин… Вы прекрасны всегда, но когда смеетесь — особенно. Наверное, это было бесовское наваждение. Или искушение. Или что-то еще, чем Ваньнин смог бы объяснить то, что вместо того, чтобы наконец отстраниться, поблагодарить и уйти — или, по правде говоря, сбежать, — он повернул голову и коснулся ладони Мо Жаня губами.  — Ваньнин… — повторил тот снова, уже с неверием. — Вы… ты… Мо Жань взметнулся на ноги — и тут же оказался вплотную к Ваньнину, целуя его. Это прикосновение обжигало, и Ваньнин попытался ответить, осторожно касаясь губ Мо Жаня в ответ, постепенно смелея и обводя их языком.  — Ваньнин… — третий раз. Третий раз звучало его имя, и в этом было слишком много… чувств? Мо Жань уже давно опирался руками о кровать по обе стороны от него, лицом к лицу, наклонись — поцелуешь снова. Он так и сделал. Губы Мо Жаня снова оказались горячими, и Чу Ваньнин не заметил, когда такие же горячие руки оказались у него под одеждой, изучая, поглаживая, лаская — и когда он успел оказаться у Мо Жаня на коленях. Точнее, не только на коленях. Хотя едва ли устройство тела Мо Жаня слишком отличалось от его собственного, даже примерные размеры его члена внушали опасения. Если бы Ваньнин мог предположить, что он собирался делать…  — Господин Чу… Чу Ваньнин, — кажется, Мо Жаню доставляло какое-то странное удовольствие повторять его имя, жарко шепча на ухо, и Ваньнин коротко застонал, ощутив, как влажный язык коснулся мочки и крохотной родинки за ней. — Кажется, мне стоит не только хвалить вас. Не только. Не столько. Веревка, которой была подпоясана ряса, змеей сползла на пол, и Мо Жань решительно накрыл ладонью член Ваньнина, едва касаясь щели и обводя по кругу покрасневшую головку. Тот дернулся, пытаясь то ли уйти от прикосновения, то ли податься ближе — но Мо Жань уже двинулся дальше, слегка надавливая на пульсирующую вену на стволе, проводя до основания и продолжая шептать:  — Как лента алая губы твои, и уста твои любезны, как половинки гранатового яблока — ланиты твои под кудрями твоими, — знакомые с отрочества слова растекались по жилам Ваньнина ядом, от которого он не мог отказаться, жалко, рвано выдыхая и продолжая двигать бедрами навстречу руке Мо Жаня, который то замедлял ритм, то делал его почти грубым и не прекращал шептать: — Сотовый мед каплет из уст твоих; мед и молоко под языком твоим, и благоухание одежды твоей… Еще одного резкого движения оказалось достаточно, чтобы Чу Ваньнин вскрикнул в полный голос и прижался к спине Мо Жаня в судороге, на секунду стершей из сознания все — его позор, недопустимость этого разврата, падение — все, кроме застилавшего зрение удовольствия.  — Господин Мо… — шевелить языком оказалось тяжело, и Ваньнин только сейчас заметил, что стянутые в простой узел волосы растрепались, оплетая плечи Мо Жаня. — Мне стоит… стоит…  — Стои́т, — со смешком исправил ударение Мо Жань, и на щеки Ваньнина будто снова плеснули кипятком. Предпочтя слова делу, он неловко развернулся, одной рукой опершись на колено Мо Жаня, и, упершись подбородком ему в плечо, принялся свободной рукой развязывать шнуровку на его штанах. Подумать об этом было куда легче, чем сделать — ткань будто нарочно скользила под пальцами, и он старался не думать, остались ли пятна семени на его собственной рясе.  — Не торопись, — вдруг Мо Жань перехватил его ладонь и легко развернул за плечо, так что Ваньнин будто оседлал его бедра — но сил смущаться у него уже не осталось. Мо Жань обхватил оба их члена, и Ваньнин ахнул от горного обвала ощущений: снова налившейся плоти, липкой смазки, их переплевшихся ладоней, мелких мозолей на пальцах Мо Жаня, которыми тот будто нарочно задевал самые чувствительные места, ускоряя темп, пока Ваньнин не кончил снова, сжимая зубы и жмурясь до черных кругов под веками — и не почувствовал, как по его ладоням мазнуло семя Мо Жаня. Не сопротивляясь попыткам Мо Жаня раздеть его и уложить рядом с собой — постель была подозрительно просторна для одного, но и об этом ему было лень думать, — Чу Ваньнин даже не подозревал, что верх бесстыдства ждет его и завтра. Завтра ему предстояло проснуться в чужих объятьях, при свете дня разглядеть фиолетовый след от собственного укуса на шее Мо Жаня, успеть ужаснуться самому себе, получить еще несколько разубеждающих поцелуев… И услышать сказанную с самой лукавой улыбкой фразу: «Не попадёт в рай тот, кого не искушали. Так, кажется, говорил святой Антоний?» И смочь только засмеяться в ответ, не замечая разгорающегося в глазах Мо Жаня решительного пламени.