Этот ИИ возлюбил меня

      Межсезонье — отличное время для того, чтобы всё позабыть и начать с чистого листа.       Марк очень старается выкинуть из головы все связанные с искином мысли. Потому, что это не даёт толком сосредоточиться на тренировках, а ещё потому, что мысли перерастают в странные фантазии — что-то из сказок и легенд, где у Железного дровосека начинает биться сердце, оживает Галатея, у Кая в глазу растворяется ледяной осколок, а андроид разрушает программную стену — и явно тянут куда-то в страшный омут. Из которого выгребать надо сейчас, пока затянуло не очень глубоко, потому что потом останется только тонуть и пузыри пускать.       Для такого извращения есть ведь название, наверное? Или это уже совсем клиника и диагноз?       В своих попытках вернуться к нормальной жизни Марк движется по неразрывной синусоиде. Он честно вкалывает на тренировках, стараясь уйти в них с головой. Благо, рядом всегда есть Светлана Владимировна, которая схалтурить не даст, но и размотать самого себя о прыжки до состояния нестояния не позволит. Наверное, благодаря ей только Марк уберегается от травм — но с катка вечно выходит упаханный и довольный от усталости, потому что сил на странные фантазии с каждым днём остаётся всё меньше. Потом обязательно в какой-то момент интернет обязательно делает подлость и подбрасывает Марку что-то, что напоминает. Сдержанное интервью Профессора, высказывание очередного эксперта по поводу потенциала фигурнокатательной модели в грядущем сезоне или просто напрямую Женины прокаты. После этого Марк начинает опять катиться по наклонной и снова засматривает на повторе короткую и произвольную, загипнотизированный изломом рук и изгибом шеи. Потом ему снятся зелёные глаза, но не бесстрастные, как обычно, а ласковые, с разгорающимся в глубине теплом, и улыбка не механически-заученная, а светлая, искренняя. Марк подолгу мечтает о том, как у него получится зажечь эти глаза и добиться такой улыбки, мечтает вопреки тому, что понимает: получится вряд ли, не для того искусственный интеллект создавали, чтобы учить его любви и нежности. Марк мечтает-мечтает-мечтает, пока не начинает окончательно захлёбываться розовыми фантазиями, и снова одёргивает себя, бросаясь в тренировки.       К началу сезона он подходит в верхней точке синусоиды, на пике трезвости и здравомыслия. Ухитряется разминуться с искином на контрольных прокатах, одновременно и жалея, что не получилось встретиться, и сознательно отсекая себя от всего, что связано с Женей. Марку отчаянно хочется справиться с этим странным влечением, потому что в противном случае он потом не справится ни с чем вообще. Он тяжело размышляет о том, какие шансы у него ворваться с таким же звенящим, чистым настроем на единственный свой этап Гран-при — на который его, как специально, опять ставят вместе с Женей. Судьба то ли на что-то толсто намекает, то ли откровенно издевается.       Жене после чемпионата мира федерация доверяет больше (или продолжает хвастаться техническими достижениями на весь белый свет), ему дают два этапа. Во время первого, канадского, Марка всё-таки догоняет знакомая тяжёлая волна, ударяет в затылок и опять переворачивает все мысли, поднимая на поверхность сокровенное, несбыточное, невыносимое. Трансляции Марк смотрит ночью под подушкой. Льющийся с экрана смартфона свет режет уставшие глаза, но Марк упрямо отсматривает всё: в первую ночь — короткие, во вторую — произвольные. Самому себе он уверенно говорит, что в первую очередь болеет за Сашку и Макара. Но эта уверенность разбивается вдребезги, как только над канадским льдом звучат первые аккорды танго.       Вот и хорошо, что на контрольных прокатах разминулись. Иначе Марк от такого зрелища прилюдно спятил бы ещё тогда. Ночью хоть никому не видно, как его переезжает этой программой, как скорым поездом, и по насыпи разбрасывает.       Танго!...       Конечно, что подойдёт искину, умеющему чеканить движения так, что они почти звенят, лучше, чем хлёсткое танго. Незнакомый звучный голос страстно поёт о любви, Женя летит по льду вслед за ним, то взмывая в прыжке, то почти обрушиваясь на лёд, а Марк вгрызается в угол одеяла и забывает дышать. У него под рёбрами трепещет безумная-безумная, полоумная совсем надежда.       У искусственного интеллекта есть музыкальный слух? Или в него просто вложили аудиодорожку с пометками, где что исполнять? Но то самое заковыристо сочинённое описание обещало, что он умеет «принимать сложнокомбинированные решения» и менять программу по своему усмотрению. Значит, мыслит дальше перечня движений и строго заданных таймингов? Значит, что-то всё-таки слышит?       После коротких Марк не может уснуть. Он пересматривает прокат — Женя ошибся на сальхове, но хладнокровно вытащил казавшийся безнадёжным выезд, даже чуть-чуть в овации, и этот момент быстро растащили по всевозможным пабликам — и напряжённо думает.       Танго — очень требовательная музыка, очень чувственная. Не может быть, чтобы Женя был в ней так энергично, впечатляюще точен и при этом катал механически, ничего не ощущая. Марк не может заставить себя поверить в это, даже подумать об этом цельно не может — у него в голове будто кусочки двух разных паззлов друг в друга бьются и никак не стыкуются.       Что-то должно быть.       Произвольная у Жени на свой лад ещё хуже — он катает в ней Воланда, дьявола. Марк невольно проводит напрашивающуюся параллель со своим терновым венцом под «Христа-суперзвезду», и его разбирает нервный смех. Как только так совпало: две произвольные, темы которых так и толкают поставить их на одну доску и сравнивать? У Марка кружится голова. Он из последних сил твердит себе, что это всё опять совпадение и ничего не значит.       Женя чётко исполняет свою произвольную, зацепляется за пьедестал, и какое-то время даже кажется, что он будет с серебром. Марк в волнении окончательно изжёвывает угол одеяла и до последнего надеется на чудо. Чуда не происходит: Женя откатывается на третье место, уступая второму примерно как раз тот самый эффектно сорванный в короткой сальхов. Да и вообще, не придумали ещё тот искусственный интеллект, который был бы на льду так же гибок и по-скрипичному чуток, как Джейсон. Из живых-то почти ни у кого больше не получается, а искину тем более не объяснишь.       И тем не менее. Женя свой первый же этап Гран-при заканчивает на подиуме. Марк потом долго пересматривает кадры с награждения, на которых Женя такой умиротворённый и светлый на своей ступеньке пьедестала. И даже будто бы что-то движется в зелёных глазах.       Или это просто так падает свет.       Первое, что Марк говорит Жене, встретившись с ним на тренировочном льду в Сочи, — даже не «привет», а «поздравляю». Он таскает это в себе очень давно, и всё никак не мог сказать, поэтому при встрече вываливает почти с порога, воспользовавшись первым же шансом. Смущённо улыбается и объясняет: — Я тебя ещё за Кубок России нормально не поздравил. И за выступление на мире, и за то, как ты в Канаде… Крутой. Правда. Поздравляю.       Несколько очень долгих секунд Женя смотрит так, будто не понимает, кто перед ним и о чём. Марк, в свою очередь, понять не может, взаправду это или так всё и должно выглядеть после многочисленных — как это? — калибровок, и с затаённым страхом уточняет: — Ты же меня помнишь?       Его немножко убивает то, что по зелёным глазам не понять ничего вообще, настолько они ровные и неподвижные. Потом, спустя примерно вечность, Женя кивает. И говорит, едва заметно мерцая тенью улыбки: — Конечно. Ты Марк. И я не умею строить приемлемо точные модели тебя.       Облегчение бьёт Марка по затылку и под коленями. Он опирается на бортик, чтобы не расползтись по льду внезапной кляксой, и радостно говорит: — Всё-таки помнишь! Я уж было испугался, что нет. У тебя глаза такие, знаешь… ничего не выдающие. Ровные всегда.       Женя странно вздрагивает бровями. Это ново: обычно мимики у него на лице минимум, и самая яркая эмоция всегда — озадаченность, когда он упирается в вопрос, который обработать нормально не может.       — Я же обещал, — говорит он. Голос спокойный, без упрёков, но Марка вдруг обжигает стыдом за то, что он усомнился. — Что защищу память о тебе от удаления при калибровках. Так я и сделал. Просто это память не первого слоя. Я не использую её при тренировках, мне нужно отдельно к ней обращаться.       Марк вздыхает с лёгкой завистью. И признаётся: — Я бы тоже хотел так уметь. Думать во время тренировок только о том, что мне при тренировках пригождается. И вспоминать о тебе только тогда, когда могу себе это позволить.       А вот эти нахмуренные брови, сдвинутые к переносице, ему уже знакомы — Женя не понимает, и в глазах у него мелькает что-то, похожее на недоумение.       — Ты думаешь обо мне во время своих тренировок? Зачем? Разве это помогает?       — Скорее, мешает, — честно отвечает Марк. И чуть виновато пожимает плечами: — С точки зрения тренировок — низачем, наверное? Я сам не очень знаю. Так получается. Чем ближе я с тобой знакомлюсь, тем сложнее выкинуть тебя из головы. Даже во время тренировок. Был бы ты по-настоящему живым, я бы, наверное, давно спятил и в тебя влюбился.       Он хихикает, полагая, что сказал шутку. А потом внутри всё запоздало обрывается, и самому становится страшно и сладко. Потому что это звучит слишком точно и слишком верно описывает его ночные бдения над раскрытым ютубом, с прикованным к белой шее взглядом.       Как можно было такое допустить?       Но какая теперь разница, когда это так похоже на правду?       Марк позволяет себе эту мысль. Разрешает ей осесть в сознании и удивляется тому, как она согревает вопреки своей абсурдности. Женя опять смотрит на него со сложным выражением лица — смотрит пристально, внимательно, в эти мгновения в его глазах отражается один только Марк и ничего кроме. Ради таких моментов Марку хочется удивлять и быть непонятным вечно, всегда находить способ выскочить из любого шаблона и любую модель сломать, только бы Женя продолжал к нему вот так тянуться, пытаясь постичь и предсказать. Ровно как сейчас, когда он снова и снова сканирует Марка глазами, зелёными, как лазеры, пытаясь уложить в математическую модель и не преуспевая в этом.       — В меня нельзя влюбиться, — говорит наконец Женя, но Марку это слышится не очень уверенным. Как будто это не запрет, строго-настрого вбитый в его программные настройки, а так, непроверенная гипотеза.       Конечно, должна быть гипотеза. Кому бы пришло в голову в алгоритмах искина, заточенного под фигурное катание, амурные дела прописывать.       — В описании твоей модели ничего подобного нет, я читал, — бойко возражает Марк. Ему кажется, он наконец начинает понимать эту выдержанную, полумашинную манеру общения и может её подхватывать. Не то чтобы ему безумно нравилось — но так будто бы легче поддерживать с Женей беседу. — В моей — тем более. У моей модели вообще никакого описания нет, я волен воротить, что хочу. Поужинаем?       Последнее слово вырывается из него движением сердца, опередившим разум, вылетает, как шальная пуля, и должно, по идее, рикошетом отскакивать от Жени. Но вместо этого Женя продолжает неотрывно смотреть и озадаченно мерцать глазами. У него, похоже, опять не сращивается логика. Он мягким движением скользит ближе к бортику, уступая дорогу пролетающему мимо Мише, и вопросительно таращится: — Зачем? Это социальный конструкт вежливости — или ты преследуешь некую цель?       Когда-нибудь он узнает, что, когда речь идёт о Жене, Марком движет не столько логика, сколько слепая вера и безумная надежда. Набор как прямиком из больничной палаты.       — Ещё как. Цель ошиваться рядом с тобой как можно дольше, — заявляет Марк. И старательно разворачивает мысль: — Увижу тебя наконец вне льда. А то на катке только и видимся, я даже начинаю понемногу подозревать, что коньки из тебя так и растут. Я узнаю тебя получше, ты тоже узнаешь меня получше. А то ты на ошмётках встреч пытаешься какие-то модели строить, а потом удивляешься, что они не работают. Тебе никакие инструкции не запрещают ужинать, я надеюсь?       Женя медленно склоняет голову и соглашается: — Не запрещают.       — Значит, «да»?       — Да.       Вот так внезапно и просто.       — Класс! — восклицает Марк. Он вообще морально готовился к нескольким раундам переговоров. К тому, что ему придётся гоняться за Женей по катку и неоднократно долбить настойчивое «поужинаем», на разные лады склоняя одни и те же нехитрые аргументы. Ему удивительно, что «да» звучит так быстро, и становится пьяняще легко. На радостях он готов весь каток покрыть каскадами, потому что его несёт воодушевлением как на крыльях, и сначала примерно то и пытается сделать. Потом его ловит за ухо Светлана Владимировна и напоминает, что а) каскадов в произвольной считанное число, а в короткой, так вообще всего один, б) жилы рвать надо на соревнованиях, потому что там это смысл имеет, а если их порвать перед соревнованиями на тренировке, то выйдет печально и глупо, только и всего. Общий посыл недвусмысленно сводится к тому, чтобы умерить пыл и не надорваться раньше времени. Марк растирает чуть покрасневшее ухо, виновато кивает в ответ на упрёки и молчит, потому что возразить нечего. Он и сам понимает, что гусарствовать рано — да только теперь объяснить бы это глупому сердцу, которому теперь кажется, что можно и горы свернуть, и пламя изо льда высечь лезвиями коньков, и каскад хоть из десяти прыжков сделать.       До конца тренировки Марк продолжает чувствовать себя окрылённым. У него получается всё, все элементы кажутся идеальными, и даже немножко жаль, что сейчас ещё не соревнования. Иначе он, пожалуй, покусился бы на то, чтобы выиграть этот этап Гран-при. В отсутствие снявшегося с этапа неподражаемого Юзуру — как будто можно обнаглеть и попытаться влезть на верхнюю ступеньку подиума. Понятно, что для этого придётся тяжело схлестнуться — помимо иностранных фигуристов — с Мишей, который одними только чистыми-чистыми линиями зарабатывает очень высокие, с трудом перебиваемые прибавки к баллам, и с вечно чётким Женей. Марк смотрит его прогон, бесстрастно безошибочный, и признаёт, что будет сложно — но чувствует в себе силы всё же попытаться.       С Женей они встречаются позже вечером и уже сразу на улице. На последнем условии почему-то настаивает Женя — Марк пытается предложить встретиться, например, у Жениной комнаты, напарывается на звенящий отказ и дальше не лезет, рассудив, что, наверное, есть какая-то тому причина. Может, опять какое-то ограничение в программе или что. Марк послушно ждёт на улице, кутается в куртку и немножко мёрзнет. Женя появляется с опозданием минут на десять, и Марк даже не сразу выцепляет его взглядом — у Жени натянут на голову капюшон невзрачно-серой толстовки, а ещё на нём даже куртки нет поверх той толстовки.       — Маскировка? — с пониманием спрашивает Марк, указывая на капюшон. И, не сдержавшись, осторожно щупает ткань толстовки — вдруг она с каким-то супер-ультра-мега-начёсом, но на ощупь как будто нет. — Ты не замёрзнешь?       — Извини за опоздание, — перво-наперво говорит Женя. У него в голове как будто все прозвучавшие вопросы рассортированы в порядке строгой очереди вместе с тем, что он и без вопросов имел сказать, и именно в таком порядке он по словам и движется. — Капюшон? Да, можно это назвать попыткой маскировки. — Тем временем Марк, чтобы не стоять (раз речь зашла про маскировку, значит, наверное, не стоит подолгу светить лицами возле отеля), сгребает его за ладонь и тянет за собой. Женя послушно тянется, объясняя на ходу: — Видишь ли, прямого запрета на то, чтобы я ходил ужинать с прямым конкурентом по этапу, действительно не прописано — но я очень подозреваю, что он подразумевается. Насчёт одежды не беспокойся. У меня пониженная чувствительность к холоду.       — Ты очарователен, — в восхищении говорит Марк. Женя, нарушающий правила ради встречи с Марком, пусть даже нежелательность такой встречи правилами только подразумевается — очарователен. Его тёплая ладонь, которую он не спешит отнимать, лежащая в ладони Марка — что-то из области чудесной сказки. — А почему «пониженная чувствительность»? Это как-то связано с твоей… э… конструкцией? — Он не знает, как сказать, чтобы не обидеть, и не уверен, что выбрал верное слово.       Хотя, если Женя до этого не обижался на «компьютера» — есть шансы, что и сейчас неаккуратное выражение его не заденет.       Женя смотрит на Марка из-под капюшона, и его взгляд тонет в падающей на лицо тени. Марк иррационально надеется, что там, за тенью, в глазах — тепло, а не вечная прохладная неподвижность.       — Для таких обсуждений тебе нужен более высокий уровень доступа, — замечает Женя. И вдруг дарит: — Если подождёшь минут десять, я перепишу твои права доступа. И тогда у нас будет возможность свободно поговорить на темы, которые тебя интересуют.       Марк спотыкается на полном ходу. У него в голове и в груди от таких обещаний взрывается вообще всё. Ему кажется, что повышенные права доступа — это если не что-то сродни ключам от квартиры, то как минимум знак высокого доверия. И перспектива их получить манит и пугает одновременно. Манит, пожалуй, всё же больше, чем пугает, но для очистки совести Марк осторожно уточняет: — А тебе точно так можно? Раздавать права во все стороны?       — Почему во все стороны? Только тебе, — поправляет Женя и этим заставляет Марка второй раз споткнуться на ровном месте. Слишком желанно и сладко звучит — только тебе. Не может всё так быстро стать так хорошо. И в голосе Жени как будто слышен отзвук улыбки, когда он разъясняет: — На самом деле, я думаю, не предполагается, что я буду так поступать. С другой стороны, прямого запрета нет, а возможность у меня есть. Вероятнее всего, она оставлена для экстренных случаев — но опять же, границы её использования нигде не прописаны, так что их определяю я. И у меня нет оснований полагать, что ты злоумышляешь против меня. Как, впрочем, нет и достаточно точной модели тебя — но с учётом того, что ты демонстрируешь исключительно положительное отношение ко мне, я полагаю, что могу построить приемлемый прогноз и оценить вероятность того, что повышение твоего уровня доступа не будет иметь негативных для меня последствий, в девяносто процентов, с десятипроцентным интервалом. Это хороший прогноз, позволяющий принять решение.       Марк слушает, не дыша. Несмотря на сухой язык не менее сухих цифр, гладко льющиеся рассуждения Жени завораживают. Женя изумителен. Марка тянет поцеловать его, хотя бы ради того, чтобы узнать, что это невозможное создание думает о поцелуях, что в связи с этим считают его алгоритмы. Ну и просто потому, что у Жени, наверное, тёплые губы. Такие же тёплые, как и его голос, которым он вечно умудряется смягчить самые равнодушные интонации и самые громоздкие слова. Было бы потрясающе узнать эти губы на вкус, это, наверное, было бы похоже на рай. Но вместо поцелуя Марк чуть крепче сжимает руку Жени, пока осторожно ведёт его по улице. Женя в это время смотрит куда-то под веки себе, словно вглубь себя, и, кажется, вообще дороги не разбирает, всецело полагаясь на Марка. Переписывает права.       В такой момент идти в массовый фастфуд типа Макдака — даже как-то неприятно, тем более, там наверняка шумно и нормально поговорить не дадут. На более приличный сегмент может банально не хватить денег, и в итоге приходится остановиться на каком-то нишевом японском фастфуде. Женя, к этому моменту уже управившийся с переписыванием прав, что-то рассказывает про специальную сковородку, использующуюся на такой кухне. У Марка в одно ухо влетает, в другое тут же вылетает. Он куда больше увлечён звучанием голоса, чем конкретными словами, и легкомысленно заявляет: — Я в этом мало что понимаю, поэтому доверяю тебе. На твой вкус тогда.       Женя смеряет его каким-то странным взглядом.       — Если на мой вкус — тебе не понравится, — твёрдо говорит он. И заказывает две порции риса с курицей: одну обычную и другую — густо залитую соусами. Не составляет труда понять, какая кому предназначена: Марк вообще не понимает, что дают добрые две трети этих соусов.       Они забирают свой заказ и садятся за узкий столик у окна. Марк очень старается не отвлекаться на то, как они то и дело сталкиваются под столом коленями. Он ковыряет свой рис вилкой и признаётся: — Если честно, я даже не знаю, откуда начать задавать вопросы. У меня правда очень много вопросов в отношении тебя. Самый большой, наверное, всё-таки «как»? — Причём «как» вообще всё, в этот вопрос Марк влипает едва ли не на каждом шагу. Вот даже сейчас, например: как не залипать на длинные пальцы Жени, пока он ловко орудует палочками, взбивая свой рис и перемешивая его с соусами. Как не обращать внимания на излом запястья, кажущийся притягательным даже сейчас — а уж про его нарочитую выразительность во время прокатов лучше вовсе не вспоминать, потому что сразу начинает лихорадочно сохнуть рот.       Женя хмурится. Он наконец стянул с головы капюшон, и теперь снова отчётливо видны его гладкие зелёные глаза, а ещё то, как у него под невозможными углами во все стороны разбрызгивается светлая чёлка. Красивый. Марк чувствует, что понемногу пропадает.       — Давай постепенно. Помнится, ты спрашивал, как я работаю, — наконец говорит Женя. Марк торопливо и виновато кивает — ну да, молодец, нашёл тоже как сформулировать. Кинул в Женю всеобъемлющим «как», без чёткого вопроса даже, и теперь пытается чего-то в ответ дождаться, непонятно даже, чего. — Ты тогда глобально был прав: отличие действительно только в голове. У меня, по сути, один, но сложный имплант, выполняющий функции головного мозга и подключённый к нервной системе как центральный её узел. Та же нейронная сеть, но с акцентом на преимущества искусственного интеллекта: меньше влияние ярких эмоций, больше возможности управления памятью и концентрация. Других имплантов нет. Если упрощать, то можно сказать, что я суть процессор, наживлённый на стандартное человеческое тело.       — Меньше влияние ярких эмоций — потому что ты их не чувствуешь? — тихо уточняет Марк. У него, кажется, начинается складываться цельная картинка в голове, и результат ему не нравится, потому что выглядит слишком печальным. — Так же, как холода? И, наверное, чего-нибудь ещё?       — Говорить, что я совсем не чувствую, будет некорректным, — спорит Женя. И легко пускает Марка ещё глубже в детали своей конструкции (ужасное слово!): — Но у меня приглушены все ощущения, это верно. Предполагалось, что нейронная сеть обучится в процессе и начнёт различать их с чёткостью, почти не уступающей живому человеческому мозгу. Потом случилась накладка. Дело в том, что я постоянно принимаю ингибиторы, чтобы исключить вероятность того, что начнётся отторжение импланта. Они не распознаются как допинг, но глушат все ощущения подряд. Боль, холод, вкус тоже, — Женя красноречиво похлопывает палочками по краю своей миски, а у Марка в голове со щелчком встаёт на место ещё один кусочек паззла. Так вот зачем столько соусов. Чтобы концентрат вкуса, пропущенный через двойное сито лекарственной завесы и слабо обученных алгоритмов, оставался различимым. — Более направленные препараты давали бы положительный тест на допинг, поэтому пришлось остановиться на таком варианте. Я ответил на твои вопросы или ты хочешь узнать что-то ещё? Почему у тебя такое грустное лицо? Я сказал что-то, что тебя расстроило?       — Ну, знаешь… это всё как-то не очень радостно звучит, — бормочет Марк. Ему хочется Женю обнять, крепко прижать к своему горячему сердцу — и обречённо понимать, что ничем это не поможет. Потому что у Жени, оказывается, сердце такое же точно горячее, да только не в нём проблема. Марк вздыхает. И честно признаётся: — Я вообще надеялся, что смогу научить тебя чувствовать всякое. Думал, просто нужно как следует тебе всё объяснить, чтобы само понимание любви осталось у тебя — как сказать правильно? в памяти? в алгоритмах? — и чтобы ты понемногу научился действительно её ощущать. А теперь звучит так, будто это всё так не сработает и моя надежда изначально была безнадёжной. По-моему, есть повод для грусти.       Она, на самом деле, до сих пор бьётся внутри. Глупая-глупая надежда. Женя ведь согласился за сегодняшний день уже на столько всего: и на ужин этот нелепый, и выдать Марку целый ворох информации, которую вообще-то выдавать не полагалось. Должно же это хоть что-то значить?       Тем временем Женя неотрывно смотрит, пытливо и внимательно.       — Ты хотел научить меня любви? — уточняет он. И на миг вдруг повторяет интонации за Марком, и резко становится тяжелее дышать. Когда Женя делает вот так, придавая своему голосу совсем живое звучание, он становится совсем идеальным, и категорически непонятно, как в него вообще можно не влюбиться и почему вокруг сердца не бьются сотнями с хрустом, а один только Марк страдает за всех.       — Ну, в замысле не предполагалось, что речь будет идти именно о любви ко мне, — оправдывается Марк, смущаясь, но не отступая. — Замысел был глобален. Я так, абстрактно и общо думал: о любви, о дружбе, о человечности в целом. Мне казалось, в твоём штабе на фигурном катании только сосредоточены, а мир же на нём не кончается. Это потом я в тебя позорно втрескался, потому что… ты прокаты-то свои вообще видел со стороны? Ты же одними руками заворожить можешь… и глаза твои невозможные ещё… Ты изумительный, — вслух это всё звучит как жалкие осколки, но Марк упрямо за них цепляется. Его обнадёживает, что в ответ он снова видит тонкую улыбку. Теперь, когда Марк лучше представляет себе, что на самом деле происходит у Жени внутри, эта улыбка выглядит совсем по-другому. Возможно, она пылала бы как солнце, если бы могла светить в полную силу.       — Это очень благородный замысел, — говорит Женя, продолжая улыбаться. И неожиданно сообщает: — Я думаю, из него однажды кое-что получится. Ешь, пожалуйста. На ужине люди едят.       Какое тут «ешь» может быть, после таких откровений Марку кусок в горло не лезет. Теперь уже он смотрит пристально, жадно, и требует: — Объясни. Что ты имеешь в виду?       — Ты приглашал меня поужинать, а сам сидишь и голодаешь. Пожалуйста, ешь, — повторяет Женя. И заявляет: — После ужина объясню. Считай это шантажом.       — Ты безжалостный, — возмущённо урчит Марк, но не спорит. Даже если бы очень хотел настоять на своём (а он не хочет; это ново и необычно, что Женя так рулит и даже шантажирует, и тянет ему подчиниться, чтобы узнать, чем всё это кончится), явно бы ничего не вышло: гладкие зелёные глаза напротив незыблемы. По ним издалека видно, что спорить бесполезно. — Тогда хоть поговори со мной о чём-нибудь другом пока! Я задохнусь, если мы будем сидеть рядом друг с другом только для того, чтобы молчать, имей в виду.       Женя указывает ему на вилку. Дожидается, когда Марк послушно набьёт рот рисом, и только тогда говорит: — Я видел, что ты на тренировках прыгаешь четверной лутц. Почему не вставляешь в прокаты? У тебя были бы за него приличные надбавки. Отталкиваешься легко, выезд чёткий. Если ещё встроить в музыкальный акцент, получится заметно нарастить оценку за технику.       Марк пытается не подавиться рисом, пока думает о том, что Женя, оказывается, следит за тем, что он там лепит на тренировках. Эта мысль вызывает горячую дрожь.       — Я полдня готовлюсь к квадлутцу морально и на катке ещё полчаса еду на заход. Мне ни в одной произвольной столько времени не дадут, — пытается отшутиться Марк. Отгоняет дурные мысли в первую очередь от себя: после таких заверений в хороших оценках очень легко взаправду полезть на квадлутц раньше времени и переломаться об него к едрене-фене. — А ты? Я слышал, Профессор где-то обмолвился, что ты на тренировках накатываешь старшие квады. Почему не прыгаешь их на соревнованиях?       — Пока очень низкая стабильность выезда, — отзывается Женя. Палочки в его руке очень чётко ходят вверх-вниз, легко захватывая рис. — Вероятность потерять баллы на старшем кваде сейчас выше, чем набрать. Поэтому пока математически вернее оставлять в прокате младшие квады. С ними значительно меньше риска. Они не такие дорогие, но и вероятность потерь на них существенно меньше.       Марк с пониманием мычит. Существенно, надо же. Там, получается, очень плотно всё посчитано. Марк уверен, что, попроси он Женю эти вероятности назвать, услышал бы точные цифры со всеми сопутствующими математическими выкладками.       Ему всё ещё немного льстит, что сам он обсчёту Жениным суперпроцессором по-прежнему подлежит плохо. Если за этот вечер ничего не поменялось, конечно.       Они заканчивают ужин — Марк сперва полагает, что в него войдёт максимум половина порции, и то из вежливости, но рис неожиданно заходит легко и кончается очень быстро (а может, Марк просто не разбирает, что именно мечет в рот, пока рассматривает так умиротворённо и так близко сидящего напротив Женю) — и выходят на улицу. Там как будто бы стало ещё на пару градусов холоднее. Марк ёжится, находит шапку в рукаве куртки и протягивает Жене. Он сам как-нибудь и так обратно добежит. Тем более, у него хотя бы куртка, а Женя вообще в одной толстовке разгуливает. Калькулятор несчастный. Марк тычет в него шапкой: — Надень. Простудишься.       — Спасибо, — качает головой Женя и снова натягивает капюшон. — Всё в порядке.       Вот же упрямец.       — Надень, говорю. Процессор отморозишь, — спорит Марк. Ему не так важно, что там Женя насчитал у себя в голове, а важно, что Женя разгуливает по улице непозволительно раздетым, и надо хоть на каком-то уровне это пресекать. — И вообще! Ты говорил, что объяснишь мне свои громкие заявления, если я съем ужин. Вот я съел. И где? Обещал и не сделал! Это ж почти как поцеловал и не женился! Я чувствую себя бессовестно обманутым. Нет уж, надевай шапку и колись.       Женя внимательно смотрит на него — из-под края капюшона, из-под разбрызгавшейся поверх ресниц чёлки: — Я могу уговорить тебя передумать?       — Фигушки.       Вообще-то, скорее всего, сможет, если как следует постарается. Марк подозревает себя в том, что поплывёт, как безвольный влюблёныш, если Женя начнёт опять запутывать и заволакивать его объяснениями-рассуждениями, говорить про вероятности, и математическую точность, и что там ещё есть в его калькуляторном наборе. Почему-то такие рассуждения Жене очень идут. Марк подсознательно готов развесить уши и заворожённо слушать, и любую чушь пропустить под этой оболочкой математической обоснованности. Неизвестно, сколько он её уже напропускал и за чистую монету понапринимал.       По счастью, Женя не спорит. Он слегка склоняет голову набок, безмолвно соглашаясь, принимает шапку из рук Марка, натягивает её на голову вместо капюшона. И с места в карьер напоминает: — Ты помнишь, что у меня сильно ослаблены все ощущения.       — Ага. Потому, что ты постоянно на лекарствах, это ты говорил, — соглашается Марк. Женя выше ростом, у него длиннее ноги и шире шаги, и Марк то и дело срывается на фривольный полугалоп, чтобы поспевать за ним. — А ещё на качество своих алгоритмов ругался.       — Точно, — коротко кивает Женя. — Они плохо распознают входящие сигналы, потому что им не хватает выборки для обучения. Выборку они получают из внешней среды. Из тех ощущений, которые ингибиторы глушат так сильно, что где-то процентов девяносто теряют характеристики, по которым их можно различить. Всё то, что я получаю на вход, преимущественно можно назвать белым шумом. Сильные, хорошо обученные алгоритмы могли бы справиться и с такими данными, разделить их на основании малозначимых факторов. А у меня алгоритмы без обучающей выборки достаточного размера, которую почти нечем пополнить, потому что почти ничего из поступающих данных для распознавания этими алгоритмами не годится. Замкнутый цикл без возможности из него выйти. Понимаешь?       — В общих чертах понимаю. Кроме того, при чём тут я и мой, как ты выразился, «благородный замысел», — признаётся Марк. На самом деле у него есть догадка, но он боится даже для самого себя её сформулировать. Она слишком сокрушительная для того, чтобы Марк решался продвинуться в ней дальше, чем на два слова. — Не может же быть, что я…       — Даёшь мне искомые десять процентов, — невозмутимо подтверждает Женя. — Более физические ощущения получить просто. Я могу выйти на улицу легко одетым, чтобы достаточно отчётливо почувствовать холод. Могу искусственно усилить приправами вкус еды, чтобы сгенерировать сигнал, подходящий для распознавания нейронной сетью. Мне достаточно упасть с прыжка на тренировке, чтобы получил достоверную модель боли. Не то чтобы у меня было много возможностей это делать. Главная моя задача в другом, ей уделяется основное время, а обучение нейронной сети и полноценное приближение её к человеческому мозгу вторично. Более того, это даже не очень выгодно моему тренерскому штабу и отчасти федерации. Никто не заинтересован в том, чтобы я, например, получил воспаление лёгких, изучая холод, или сломал ребро, осваивая боль. Поэтому, по сути, меня стараются особенно ни до какого обучения и не допускать. Моя выборка физических ощущений всё ещё ничтожно мала. С более чувственными ощущениями и того сложнее. Я едва ли представляю себе, как искусственно сгенерировать эмоции, я могу только постараться брать их там, где нахожу. К тебе я определённо испытываю симпатию, достаточно яркую для того, чтобы моя нейронная сеть её распознавала. Это очень ценный опыт, а ещё я допускаю, что при более близком знакомстве с тобой он мог бы расшириться. Ты говорил, что хотел бы научить меня «человечности»? Так вот. Ты можешь. Даже так: я прошу тебя об этом. — Он останавливается в нескольких метрах от отеля, и Марк тоже тормозит следом, вжимаясь в Женино плечо. Он не понимает, как они так быстро вернулись к отелю, а ещё не знает, как ему теперь переварить всё только что услышанное.       Его, по идее, должно радовать, что Женя называет его «ценным опытом» и просит о «близком знакомстве». Но в целом обрисованная Женей картина выглядит такой безысходной, что Марку хочется не радоваться, а немножко выть. Он совершенно не уверен, что в его силах вытащить Женю из «замкнутого цикла», и понимать это так невыносимо, что рёбра больно давят на сердце, угрожая раскрошить его. Но при этом не попытаться Марк тоже не в силах и горячо обещает: — Конечно! Я буду рад помочь тебе. Всем, чем смогу. Не уверен, правда, что смогу, но очень постараюсь. — У него на языке крутится назойливый вопрос и всё-таки срывается: — Если твой штаб не одобряет твои попытки обучиться, то как же они отпустили тебя ужинать со мной? Да ещё в таком виде?       Женя легко пожимает плечами.       — Не отпускали, — хладнокровно говорит он. Марк вопросительно пищит и задыхается; ему вернее прежнего рвёт крышу, потому что ну как это — Женя нарушает прямые указания от штаба, идёт поперёк запретов, которых должен слушаться беспрекословно, что это за восхитительный, потрясающий бунт? — Если бы я спросил, мне бы с вероятностью в девяносто семь процентов сказали, что нельзя. Три процента заложены как допуск на ошибку, можно с равным успехом считать их допуском на чудо. Поэтому я не стал спрашивать. С учётом того, что мне нужно было уйти, а прямой запрет этому бы помешал, задавать такой вопрос не имело смысла. Я отговорился тем, что буду выполнять профилактическую калибровку. Но с высокой долей вероятности кто-нибудь уже обнаружил, что я этого не делаю и вообще ушёл.       — Тогда тебе, наверное, пора. Вдруг всё-таки ещё никто не обнаружил, — предполагает Марк. Даже если там какой-нибудь мизерный шанс избежать распеканции, что-нибудь типа полутора процентов, всё равно имеет смысл постараться за него ухватиться. Марк чувствует, как между ними начинает густеть неизбежное «увидимся потом» — вот оно, уже почти у Жени на губах — и с дерзкой храбростью выпаливает: — Можно, я поцелую тебя на прощание?       — Нет, — мгновенно отвечает Женя. Так молниеносно, словно не должен был успеть ни подумать, ни даже расслышать толком. Больше похоже на автоматическую реакцию, чем на осознанное решение. Марк старается не думать о том, что это может быть осознанное отвращение, и пытается как-нибудь всё же обойти отказ: — А если не в губы?       Женя долго смотрит на него и как будто что-то взвешивает в своём процессоре за полупрозрачными глазами. Марк мучительно краснеет под этим взглядом, чувствуя себя беззащитным, распахнутым настежь, но не отводит глаз.       У него начинают пылать даже уши, когда он слышит негромкий прямой вопрос: — Тебе это нужно?       Всего лишь сказать «да» уверенным тоном, и Женя согласится. Звучит соблазнительно просто.       — Нужно? Например, так же, как дышать? Нет. Но я бы очень этого хотел, — говорит Марк, всё же выбирая честность. Он явно недостаточно упирает голосом на слово хотел; будь его шансы на поцелуй более реалистичны, его бы, скорее всего, уже зримо корёжило от желания. — Не то чтобы это была идея фикс, но гребёт куда-то в ту сторону. Я сегодня уже думал о том, как было бы потрясающе тебя поцеловать. И теперь вот, опять думаю. Пожалуйста?       По лицу Жени не разобрать вообще ничего. Он опускает ресницы — Марк весь подбирается, напряжённо готовясь к повторному «нет», — а потом всё-таки кивает: — Ладно. Если это для тебя важно. Не в губы можно.       — Ты чудо, — обрадованно говорит Марк. И приподнимается на цыпочки, касается губами щеки Жени. Женя на ощупь как бархат. Марк беспорядочно водит губами по тёплой коже, продлевая и продлевая прикосновение. Женя разрешил поцеловать один раз, а не много-много, вероятно, он после этого вообще перестанет разрешать Марку что-либо, потому что в его памяти появится пометка о том, что Марку нельзя доверять…       Но вместо этого Женя мягко обнимает его. Марк делает удивлённый вдох и забывает выдохнуть, покорно размазываясь по крепкой груди. Бессмысленно даже делать вид, что ему что-то в этом понятно. Продолжая касаться губами тёплой щеки, Марк потерянно шепчет: — Ты что делаешь?       — Запоминаю, — очень ровно говорит Женя. Его руки держат Марка деликатно, готовые в любой момент отпустить. Марк, напротив, не собирается ни вырываться, ни брыкаться и вообще не прочь, чтобы его прижимали к сердцу покрепче. Он тянется обнять в ответ, осторожно кладёт ладони Жене на спину — и натыкается на заледеневшую почти толстовку.       Его прошивает неприятной догадкой.       — Ты что, прямо сейчас изучаешь холод и пытаешься поймать воспаление лёгких?       — На улице для этого недостаточно холодно, — невозмутимо заявляет Женя. — Тем более, поскольку ингибиторы направлены в том числе на то, чтобы останавливать воспалительные процессы…       Марк даже дослушивать это не хочет.       — Брысь в отель! — вопит он, выбираясь из обнимающих рук — очень не хочется, но очень надо. — Последнее, что меня интересует — чтобы ты себе что-нибудь отморозил из-за того, что я держу тебя на улице. Давай, бегом. Прячься в тепле, притворяйся, что ты делал свою калибровку и что там ещё ты планировал.       Женя стягивает с головы шапку и вкладывает Марку в руку. Его волосы взломхачены так, что Марку немедленно хочется влезть в них пальцами и укладывать-укладывать-укладывать, пока по рукам не получит.       — Тогда увидимся на катке, — говорит на прощание Женя и быстрым шагом скрывается в отеле. Марк смотрит ему вслед, потом утыкается носом в шапку и дышит.       Он очень надеется, что для Жени их вечерняя прогулка закончится хорошо. Хотя у неё как будто бы полно поводов кончиться плохо.