Этот ИИ возлюбил меня

      Оказывается, говорит сам себе Марк, он простой как три копейки. И им очень легко манипулировать, если знать, как и куда давить. Правда, вот Женя, скорее всего, такой цели не имеет и целенаправленно никуда не давит. Или?.. — чёрт его знает, он же алгоритм, и проговаривался как-то, что анализирует и просчитывает решения тренеров, прогнозируя ответы. Так, может, он и Марка сейчас так же просчитывает. Для того, чтобы… — в этом месте Марк теряется, у него мысль дальше не идёт. Чтобы что? Развалить Марка и избавиться от лишнего конкурента в сезоне? Тогда было бы эффективнее продолжать держать Марка на расстоянии, и он вполне прекрасно развалился бы сам, изнывая от не вовремя нахлынувших безответных чувств. Уж искусственному интеллекту ли не знать, он бы просчитал это в первую очередь. Да и вообще…       Да и вообще, почему он об этом думает? Разве у него есть повод Жене не доверять? Подозревать Женю в чём-то? Мысленно Марк лупит самого себя по голове: нашёл время для паранойи! Если у него так проявляется счастье, то это какая-то возмутительная кривота. Нельзя так быть счастливым, адекватные люди радуются, а не ищут подвох. Марк честно старается быть адекватным. Тем более что поводы для радости у него есть: Женя рядом. Марк поначалу полагает, что им придётся держаться поодаль друг от друга как минимум до конца произвольных, пока борьба за результат не перестанет на них давить и с Жени не снимут ограничения. На деле же всё устраивается совсем по-другому, гораздо проще. Вечером после тренировок Женя цепляется к Марку, пытающемуся побродить по олимпийской деревне и проветрить голову, и быстро всё поясняет.       — Алексей Николаевич согласился пересмотреть ограничения, — говорит он. — Пока стабильность моей системы выше восьмидесяти процентов, я могу быть рядом с тобой.       Марк смотрит на него чуть ошалело, пытаясь уложить внезапные откровения в голове, растянуть вдоль спинного мозга и иными способами поместить внутрь себя. Помещается плохо. Ему откровенно не верится, что Профессор вот так запросто взял и разрешил — как бы это помягче сказать? — безобразничать.       — И что… ты можешь делать со мной? — осторожно уточняет Марк. И глазам своим с трудом верит: Женя улыбается. Движение губ совсем лёгкое, едва заметное, его проще простого проглядеть. Но Марк уверен: это улыбка. Точно. Пусть даже совсем беглая и блёклая — это наверняка она.       — Полагаю, всё, что угодно. У меня нет никаких ограничений на этот счёт, — заявляет Женя. И по его губам снова скользит легчайшая, даже как будто лукавая улыбка: — Алексей Николаевич не уточнял, а я не вдавался в подробности.       Марк чувствует дрожь, обдумывая эти слова. Он, конечно, мечтал услышать нечто подобное, но наяву слова обретают совершенно сокрушительный эффект. С Женей, пока он стабилен, можно делать всё, что угодно — и сразу же ни одной приличной мысли в голове. Марк сглатывает перед тем, как уточнить: — И какая сейчас стабильность у твоей системы?       На несколько мгновений Женя прикрывает глаза, словно что-то высчитывая на ходу. И сообщает: — Восемьдесят одна целая и четыре десятых процента. Наверное, стоило подождать, пока она стабилизируется сильнее, но я хотел скорее поделиться с тобой новостями.       Ну и отлично, думает Марк, на пару поцелуев хватит — и тянет Женю с освещённой тропинки в сторону, в тень.       Женя ощущается привычным и непривычным одновременно. У него знакомо прохладный рот, который он послушно приоткрывает, подставляясь под поцелуи, и весь он всё такой же доверчивый, словно бы готовый последовать за Марком куда угодно и сколь угодно далеко. С другой же стороны, он гораздо более сдержанный, чем раньше, полностью ведомый, и о том, чтобы он сам проявлял инициативу, как когда-то у них получалось, речи, кажется, не идёт совсем. Марк думает, что быть жадным — некрасиво и вредно. Что ещё не так давно он думал, у них с Женей больше не получится вообще ничего и никогда, а теперь он снова может целовать Женю, и гладить по склонённой тёплой шее, и влезать пальцами в аккуратную причёску, превращая её в беспорядок, и захлёбываться нахлынувшими ощущениями, пусть и не так долго, как хотелось бы. Нечего наглеть и требовать от мироздания всего и сразу. Иначе оно обозлится и даже то, что успело дать, заберёт обратно.       — А сейчас? — тревожно выдыхает Марк в доверчиво приоткрытый Женин рот и силится за Женю не цепляться — потому что в таком положении вцепиться он может только в волосы, так Женька у него с залысинами ходить начнёт. — Сейчас — сколько?       — Восемьдесят один процент, — отвечает Женя после небольшой паузы. И добавляет: — Можешь не переспрашивать каждый раз. Когда стабильность просядет ниже установленной Алексеем Николаевичем предельной границы, ты сразу это заметишь. Потому что мне придётся в тот же момент перестроить линию поведения.       — Как грустно звучит, — бормочет Марк. И несколько долгих секунд решает сложнейшую задачу: потратить отпущенный ему последний процент так же на поцелуи — или всё-таки на что-нибудь другое? Первый вариант звучит соблазнительно — с другой стороны, вдруг в случае какой-нибудь прогулки за ручку стабильность будет проседать не так быстро? И времени тогда у них останется больше? Муки выбора терзают самыми что ни на есть тигриными клыками. Марк страшно колеблется, а потом соображает, что потеряет так кучу времени, и пинком заставляет себя решиться.       — Получается, у меня остался на сегодня всего один процент? Жуть какая! Что ж, придётся из этого процента выжимать максимум, — заявляет Марк. Хватает Женю за руку и тянет за собой: — Пойдём. У нас куча дел! Олимпийская деревня не смотрена! Кольца не сижены! Фотки не сделаны!       — На олимпийских кольцах сидеть запрещено, — информирует его Женя. Строгий-строгий, как всегда, насквозь прошитый инструкциями.       — А мы очень осторожно, — обещает ему Марк. — Мы ничего ломать не будем. Там всё равно на этих кольцах уже половина спортсменов повисеть успела, а другая половина в очередь стоит! Это так, знаешь, нестрого запрещено. Чтобы инсталляцию не испортили. А если не портить, то ничего, можно.       Женя хмурится с сомнением. И требует: — Расскажи мне, где ты взял это определение «нестрого запрещённого», которым теперь оперируешь. Это где-то прописано? Есть какой-то документ?       — Это общечеловеческое определение. Вытекающее из того, что раз за нарушение никого настрого не покарали и показательно не расстреляли, то и запрет, значит, не очень строгий, — разъясняет Марк. И с надеждой спорит: — Вон, у кучи народу уже вся инста в фотках с этими кольцами в самых неприличных позах. И что? Ты показательно расстрелянных видел? Или хотя бы показательно выпоротых? Я вот ни одного не видел. Не было при мне таких. — Но Женя продолжает смотреть нахмуренно, строго. Его вымученная аргументация Марка, очевидно, не убеждает ни на мгновение. И Марк, не желая плодить лишних конфликтов, вынужденно сбавляет обороты: — Ладно. Я тебя понял. Сидеть на кольцах не будем. Просто посмотрим на них с безопасного расстояния. Пофоткаемся так, будто на ладошке их держим, и всё такое прочее. Без элементов недозволенности.       Женю такой уговор, кажется, устраивает более чем полностью. У него аж лицо проясняется, разглаживается, и пропадает глубокая морщинка сомнения между бровей. И уже спокойно он кивает: — Да, так мы можем. Полагаю, в этом не будет ничего неприемлемого.       — Чудно, — бормочет Марк, ускоряя шаг. Чёрт, ещё и на споры время потратил! И хорошо, если только его. — А твоя стабильность сейчас?..       — Всё такая же, — говорит Женя; Марку слышится в его голосе невообразимый, невозможный почти, мягкий смешок. — Не переживай. Мой один процент сверх восьмидесяти всё ещё полностью твой. — Звучит вопиюще. Ужасно звучит, на самом деле; Марк от таких заявлений стремительно теряет волю. Да, вот так просто им управлять. Как марионеткой на верёвочках. Всего одно провокационное заявление, и он почти крышей едет. С другой стороны — тут, конечно, важно, от кого такое заявление прилетело. От Жени вот, с его-то обычной холодной сдержанностью, даже малейшая провокация на контрасте воспринимается очень горячо, и у Марка немедленно плавятся мозги.       Может, всё-таки к чёрту олимпийские кольца?       Хотя нет, они же уже решили, хватит дёргать Женю туда-сюда. Как бы ему это не подточило стабильность — Марк на удивление быстро привыкает об этом думать теперь, когда у него есть чёткое ограничение, после которого он Женю временно потеряет. Вот давно надо было так сделать, так же гораздо проще его беречь.       В итоге от развесёлого кутежа, который Марк готов распланировать в любой момент, за считанные минуты и на сколько угодно вперёд, приходится воздержаться. С другой стороны — Марк старательно ищет и находит плюсы: зато во всём остальном Женя не возражает, позволяя Марку рулить процессом так, как заблагорассудится, послушно поворачивается и принимает позы, почти как шарнирная кукла. Марка это немного пугает, но в то же самое время, от такой доверчивой покорности немножечко рвёт крышу. Тут главное — не наглеть, удерживать себя в руках, не позволять себе ничего чрезмерного. Марк мнёт пальцами Женину тёплую талию сквозь спортивную куртку, когда притягивает его к себе, обнимая для фото, льнёт щекой к щеке, пытаясь почувствовать мягкость кожи сквозь двойной слой медицинских масок, и растворяется в уюте мгновения. Ему одурительно хорошо, он бы в этом вечере, пронизанном тёплой невинной близостью, так и остался жить.       — Тебе нормально? — на всякий случай спрашивает он, когда в очередной раз тащит Женю с места на место, выясняя, нельзя ли сотворить кощунство и сфотографироваться как-нибудь так, чтобы олимпийские кольца над головами были похожи на нимбы. — Я тебя не утомляю?       Женя размеренно покачивает головой и уверяет: — Всё в порядке. Я не чувствую никакого дискомфорта, если ты об этом.       Марк задерживает дыхание в надежде на чудо перед тем, как с лёгким трепетом уточнить: — А что ты чувствуешь?       Ох, сколько раз он уже задавал этот вопрос! И до сих пор спрашивает как в первый раз, понятия не имея, что услышит в ответ, и внутри всё неприятно подбирается. Но Женя ведь многому научился за это время! И, как бы его ни переписывали, от бездушной машины должен стоять уже довольно далеко. Так, может быть, всё-таки?..       Женя задумывается. Едва заметно хмурится. И медленно, со знакомыми подвисающими интонациями говорит: — Это… сложно. Я не уверен, что смогу верно описать так, чтобы стало понятно человеку, не причастному к созданию моей системы, в частности, тебе. Но попробую. Пожалуй, в первую очередь я чувствую… стабильность. Все мои алгоритмы работают в штатном режиме. Всё, что они получают на вход, является для них привычными данными. В том числе и ты. И меня это… наверное, радует. Я бы не хотел, чтобы мои привычные входные данные были строго ограничены катком и тренировочным залом. Это было бы очень печально — так и остаться всего лишь машиной для прыжков. То, что в периметре моих привычных входных данных появился ты, это… полагаю, замечательно. Значит, я способен на что-то большее, на что-то настоящее. Ты словно… пришпориваешь мои алгоритмы, заставляешь их работать с новой силой. И всё это… кажется, мне это нравится.       Что-что, а слушать его точно печально. У Марка словно что-то трескается в душе, и трещины с каждым Жениным словом становятся всё глубже. Славный, умный, чудесный Женя — он, судя по всему, очень хочет быть живым. Должно же у него быть на это право!       — Но при этом твоя стабильность снижается, когда я тебя целую? — тихо спрашивает Марк. Эта мысль его неприятно царапает: получается, всё-таки не все данные привычные. Значит, не всё так спокойно и безоблачно, как Женя рассказывает.       — Естественно, — отвечает Женя как-то очень легко, словно заученно. — Не уверен, что так корректно говорить с научной точки зрения, но это должно быть понятнее образно — в такие моменты мой организм вступает с твоим в физиологическую реакцию. Результатом которой становится резкое изменение частоты пульса и дыхания, а ещё температуры тела. Поскольку такое должно со мной происходить только во время физических нагрузок, при их отсутствии стабильность системы начинает проседать. Потому что в такие моменты получается, что я работаю неправильно. Не так, как должен.       Марк мотает головой. И с горечью думает: как же много дурацких, совершенно ненужных, в корне неверных предпосылок зашито в Женину многострадальную голову. Как много работы им предстоит, чтобы всё это исправить.       Ничего, это ничего. У них есть время и желание друг друга сохранить, вот что главное. С остальным они справятся. Женя ведь уже что-то менял в своих алгоритмах. Он может делать это снова, по чуть-чуть, постепенно, пока противоречия не перестанут раздирать ему голову.       — Эта, как ты говоришь, «реакция» абсолютно нормальна. Так и должно быть, это вариация физического проявления любви. Нет в ней ничего неправильного, — горячо убеждает Марк. — Вон, я вообще пыхчу как паровоз, когда тебя целую. И сердце так колотится, что им гвозди забивать можно. Так со всеми бывает. Это… естественно, что ли?       Морщинка у Жени на переносице залегает всё отчётливее, пока он это слушает. Он то внимательно смотрит на Марка, то прикрывает глаза, то открывает их снова, кажущиеся совсем прозрачными в темноте.       — Я не знал, — говорит он наконец. — У меня не было таких данных. Получается, я всё это время действовал, исходя из ошибочного массива? Мне надо провести исследование. Сверить данные. Я не могу… мне не следует… — он сбивается с мысли и откровенно болезненно дёргает углом, рта снова и снова, будто его схватывает судорога, будто что-то ломается у него в лице. Марк сгребает его в охапку, прижимает к себе, осторожно покачивает вправо и влево, пытаясь убаюкать этот сбой.       — Тише, тише, тише, — почти напевно упрашивает он. — В этом нет ничего страшного, Жень. Ни-че-го. Конечно, да, исследуй этот вопрос, чтобы успокоиться. И не спеши, у тебя на это очень-очень много времени, у тебя всё время мира есть. А если всё-таки останешься на том, что так неестественно — это тоже ничего страшного, это просто будет твоя точка зрения, твоё мнение, у тебя есть на него полное право. Всё хорошо, Жень. Правда, всё нормально.       Но Женю откровенно потряхивает в его руках, и на «нормально» это похоже не слишком-то. Чёрт. Надо было язык за зубами держать, отложить все эти откровенные разговоры на потом, на после турнира. А теперь — им завтра с утра короткую катать, а Женя в таком виде!..       — Забудь, — торопливо просит Марк. — Сотри, удали или что ты там с такими данными делаешь. Они тебе сейчас мешают, да? Стирай нафиг. Я всегда расскажу тебе об этом по новой, в любой момент, когда ты захочешь и будешь готов. Это не горит, это совершенно не срочно.       Женю все эти слова не успокаивают абсолютно. Его всё так же потряхивает, а потом он и вовсе начинает выдираться из рук Марка, бормоча: — Потом, это всё потом. Мне надо идти, мне пора.       О. Вот, кажется, и закончился отпущенный им один процент.       — Конечно, — кротко соглашается Марк и послушно разжимает объятия. — Иди, если нужно. Тогда увидимся завтра, да?       Его не оставляет неуютное ощущение, что это его вина. Что это он своими задушевными разговорами расшатал Женину систему слишком быстро. Что ж, сам виноват — сам за это и огребает. Остаток вечера Марк проводит, тщетно пытаясь отогнать от себя неприятные мысли. Совесть грызёт его бритвенно острыми зубами и непрерывно нудит над душой: вот, если завтра у Жени не получится прокат, будет сразу ясно, кто виноват. Тот, кто перегрузил Женьке мозг всякой не имеющей отношения к прокату метафизикой. Ну то есть Марк собственной персоной. Отвратительно. Обещал вести себя прилично, беречь обещал, а сам вот это вот выкидывает.       Марк честно пытается не скомкать остаток вечера, не перегрузить в придачу ещё и себя — но выходит паршивенько. Он делает ещё пару фото, раз уж всё равно торчит возле колец, потому что надо пилить контент, и сам себя снимает, и просит других спортсменов, оказавшихся рядом, щёлкнуть разок, но оно уже как-то всё не то и не айс. В скомканных чувствах Марк возвращается в гостиничный номер. В общей комнате Жени нет, и это лишь усиливает чувство тревоги. Ладно. Нечего истерить по пустякам. Он, наверное, просто готовится к завтрашним прокатам и калибрует свою систему. Дело хорошее, вот пусть этим и занимается, не отвлекаясь. Чтобы завтра его система звенела от идеальной готовности. Чтобы ни на одном элементе не подвела.       Только это, конечно, всё домыслы. По факту, Марк не знает, ни что именно сейчас делает Женя, ни даже в каком он состоянии. И не рискует сунуться к нему в спальню, чтобы проверить — вдруг он своей рожей чему-то помешает? Что-то испортит? Женя ведь, как правило, обычно справляется со своей головой сам, приводит её в порядок без посторонней помощи. Вот и сейчас нечего влезать. Остаток вечера Марк скованно болтает с Андреем и играет с ним в карты, а потом тоже прячется в своей спальне в попытке выспаться к завтрашнему дню.       У него, честно говоря, не особо получается. Он то и дело переворачивается с боку на бок, начисто сбивает под собой всю простыню и никак не может выкинуть из головы тревожные мысли, мешающие уснуть. Как он вообще завтра будет катать? Из него, по ощущениям, уже вытянули все силы, как томатный сок через трубочку, а откуда-то надо наскрести ещё на два проката, и, скорее всего, предстоит ему позориться. Себя позорить, и тренера, и сборную. Звучит безрадостно. А Женя? Это же только радужная теория, что у него всё будет хорошо, а по факту-то ничего не известно. Марк же с таким отвратительным успехом ломал его к прокатам. Вдруг опять? Мучительная тревога никак не уходит, и, заслышав скрипнувшую входную дверь, Марк подрывается с кровати так, словно у него выпалили над ухом.       Но это всего лишь Женя.       — Я предположил, что ты ещё не спишь. И, судя по всему, был прав, — заявляет он. И запросто подходит ближе, садится на край кровати. Марк таращится на него во все глаза. В голове опять клубится влажное, раскалённое, непристойное, и Марк понятия не имеет, как от этого избавиться. Но Женя ведь… не засбоил, как в тот раз, не за этим же пришёл?       — Ты чего тут? — глухо спрашивает Марк. Это всё, что он в состоянии из себя выдавить, его мысли мечутся, сталкиваясь друг с другом, в полном хаосе. Женя смотрит на него пристально, серьёзный и красивый в темноте.       — Я подумал, что спонтанно и очень некрасиво ушёл. Вернее, алгоритмы вынудили меня так уйти, — сообщает он. — Что ты ничего не знаешь о моём состоянии и, возможно, волнуешься из-за этого. У меня сейчас есть небольшой запас стабильности, поэтому я решил, что могу зайти к тебе и сказать: не волнуйся. Я в порядке, если ты вдруг об этом переживаешь.       — Что значит «если» и «вдруг»? Естественно, я переживаю! — возмущается Марк. Он копошится под одеялом, чтобы придвинуться к Жене как можно ближе, но больше в том одеяле путается. — И если у тебя всё хорошо, то… это супер. Я в восторге. Теперь, может быть, усну наконец. Получается, ты снова стабилен? А как же всё то, что я тебе наговорил? Ты с этим разобрался?       — Нет, — отвечает Женя после паузы. И в темноте коротко мерцает его беглая улыбка: — Но это ничего, мне не мешает. Я пока всё заархивировал и убрал. Разберусь потом, когда это не будет стоять поперёк очередной задачи. Ты ведь не против? Это тебя не обидит?       — Я всеми руками и ногами «за». За любое решение, которое поможет тебе оставаться в порядке, — горячо заверяет Марк. Он продолжает неистово и бестолково бороться с одеялом, и побеждает наконец, и придвигается к Жене вплотную, сталкиваясь с ним коленями и бёдрами. — Ты огромный молодец и кругом прав. Ничего, что я так… лезу? А если я тебя обниму, я не сделаю хуже?       — Не сделаешь. Всё в порядке, — разрешает Женя, и Марк тут же радостно облапывает его. В темноте даже самые невинные прикосновения ощущаются какими-то особенно интимными. Марк гладит тёплые Женины плечи сквозь пижамную рубашку, мнёт воротник пижамы и очень старается не наделать глупостей — это становится в разы сложнее после того, как Женя обнимает его в ответ.       Даже лёгкие осторожные объятия кажутся в эти мгновения очень горячими. Марк ощущает себя почти что совершающим подвиг, когда с превеликим трудом отлепляется от Жени. И неловко улыбается: — Это всё очень здорово и я бы так до утра сидел, честное слово — но нам надо выспаться. Хотя бы попытаться. Иначе с утра мы дружно завалим всё на свете. Ты… иди, да? — иначе, честное слово, Марк за себя не отвечает. Потому что Женя опять кажется опасно доверчивым, каким-то податливым и совсем ведомым, и его как будто к чему угодно можно с лёгкостью склонить… и снова в хлам раздолбать его многострадальную систему, и это совсем не то, к чему Марк хотел бы прийти. Поэтому тут лучше наступить на горло своим сиюминутным желаниям.       — Ты прав. Иду, — соглашается Женя. Только вместо того, чтобы уйти сразу, он наклоняется к Марку и коротко целует в угол рта. Марка обжигает — не только самим поцелуем, но и тем, что Женя первый потянулся к нему, сам захотел приласкать. У него сердце колотится как одуревшее, а Женя невозмутимо, словно ничего такого не сделал, желает ему: — Спокойной ночи, — и выскальзывает за дверь.       Марк, конечно, всё равно слишком взбудоражен для того, чтобы нормально уснуть — но он, по меньшей мере, действительно успокаивается. Если у Жени всё в порядке сейчас и вряд ли у него появятся поводы поломаться до утра, а значит, и сам Марк ничего ужасного не успел наворотить, и это сразу минус два повода для тревоги. Поэтому Марк хотя бы не изматывает самому себе нервы так сильно, как мог бы при наихудшем раскладе. Впрочем, даже если бы он сумел как следует выспаться, это вряд ли бы помогло. На два грядущих проката нужны силы — а у Марка, по ощущениям, их вообще нет и взять их неоткуда, он всё оставил на льду в команднике и даже немного больше, чем мог.       Эх, вот был бы он тоже роботом, только полностью, с ног до головы. Тогда можно было бы просто вставить ему запасной аккумулятор, заряженный под корочку, и он снова был бы бодр и весел, и готов к борьбе. А так — он, конечно, будет стараться, потому что не для того его везли аж в Пекин, чтобы он тут филонил, но глупо рассчитывать на чудо.       Чуда и не случается.       Он грязнит на прыжках, и кое-как умудряется ничего не уронить, и уже чувствует, что в расплату за это в произвольной непременно уронит всё. Зато, думает он с нежностью, у Жени всё хорошо. Женя в своём прокате был безошибочен, и смог забраться в десятку — и там должен остаться, если до произвольных с его системой ничего не случится. Марк вдалбливает это себе: ничего не должно случиться, Женя должен наконец показать всем вокруг, что на него не напрасно потрачены время, и ресурсы, и путёвка на Олимпиаду. Нельзя сейчас лезть к нему ни с какими поучениями, нельзя пытаться его переучивать, править что бы то ни было в его системе, как бы ни хотелось. Потом, всё потом, у них будет для этого целое межсезонье. Пока же Марк забирается на трибуну, досмотреть остальные прокаты дня, и сидит там рядом с Женей, украдкой соприкасаясь коленями. Вот и всё, и на большее он сегодня не способен.       — Ты не себя не похож, — прямо замечает Женя. — Если бы это было к тебе применимо, я бы сказал, что ты разряжен. Как ты себя чувствуешь?       — Я устал, — честно говорит Марк. — Меня в этом сезоне уже выжали, как кота помойного. В произвольной выеду на лёд и лягу. И буду героически лежать звёздочкой все четыре минуты — вот вам моё глубокое прочтение образа и искромётные ультра-си, на большее я нынче не способен. — Потом он переводит взгляд на Женю — Женя рядом прямой, стройный и возмутительно живой, и глаза у него блестят как-то по-особенному, совсем не равнодушным машинным блеском, — и улыбается: — Хотя, вот сейчас на тебя гляжу и понимаю: что-то в этом сезоне определённо было не зря. Стоило того.       Женя косится на него с откровенным сомнением, у него только что ошибка не мигает в полупрозрачных глазах.       — Если я правильно тебя понял… — заторможенно начинает он. И сам себя обрывает, и головой трясёт так, словно пытается вытрясти не укладывающиеся в неё выводы: — Нет, я определённо ошибся. Ты не мог поставить меня выше собственных успехов. Это не рационально.       — Я всё могу, — дерзко заявляет Марк. Но тут же спешит исправиться: — То есть, не вот прям всё. Если мы сейчас поставим меня на лёд, то выясним, что с физической точки зрения я уже не могу примерно ничего. Но по части чувств это вполне себе работает. Я могу всё, и рациональность здесь ни при чём. На то они и чувства. — Ещё секунду он собирает слова для дальнейшей вдохновенной телеги, потом мысленно сам себя пинает: собирался же не дёргать Женю! и спешит исправиться: — Извини! Это лишнее, да? Мешать тебе будет? Тогда забудь. Я этого не говорил.       Несколько мгновений Женя хмурится; потом его лицо разглаживается.       — Нет, я думаю, что это важно. Но не сейчас, в этом ты прав, — говорит он и придвигается ближе, прижимается к Марку длинным тёплым бедром. — Я отложу это на потом. Мы разберём это после произвольных? Это и ещё вчерашний вопрос?       — Разберём обязательно. Я обещаю тебе, — влюблённо соглашается Марк. И в который уже раз думает: только надо осторожно. Наверное, стоит попросить Профессора, чтобы ограничение на восемьдесят процентов он не снимал. Так банально безопаснее. Всё-таки Марк не до конца представляет себе, куда именно лезет и что может сломать. После произвольных, да. Там у них обязательно всё будет хорошо.       Пережить бы теперь ещё эти произвольные.