Моя маленькая

В детстве, когда отец впервые вручил ей маленький странный баллончик, у неё плохо получалось с ним управляться. Нужно было нажать и вдохнуть одновременно. -На счет три, — командовал папа, — и р-р-раз… Нажать и вдохнуть. Сначала ничего не вышло: баллончик выскочил, а пластиковой трубкой она сильно себя ударила по губе, до сих пор шрам остался, почти незаметный, но всё-таки. — Нет, так не пойдет, — папа снова вложил ей в руки баллончик. — Нужно все делать спокойно, бояться нечего. Получилось только после первого ночного приступа. Тогда ещё они были всего раза по два в месяц. Все думали, что астма израстется, но этого не происходило. А в пятнадцать приступы стали учащаться. — Вторая ступень, — констатировал седенький Пётр Фёдорович — пульмонолог, к которому Сашу водили с трех лет. Папа стоял рядом, как в воду опущенный. Астма была его «подарком», вернее дедовым, по его линии. Сам папа не болел. — Будет хуже? — виновато спросил он. — Не обязательно, — задумчиво отозвался Пётр Фёдорович, — а там, как знать? — Иногда нужно просто ждать, — он что-то быстрым убористым почерком писал в карте, а потом поднял голову и протянул Саше рецепт. — Ты не бойся, Сашуль, всё образуется. Саша спрятала в карман тоненькую бумажку и посмотрела на отца. Всю жизнь папа чувствовал перед ней едва ли не личную ответственность за ее недуг. С четырех лет, когда поставили диагноз, он пришел в детский сад и лично вручил воспитательнице её ингалятор, взяв клятвенное слово доставать его сразу же, как только она кашлянет. Этого разговора Саша не слышала, но видно папуля запугал бедную Инессу так сильно, что оставшиеся два года она не отпускала Сашу от своей юбки ни на шаг. Все дети в группе знали, что к Саше должно быть особое, пристальное внимание. Если кто-то заметит, как Саша Ананьевская кашляет, нужно срочно бежать за Инессой Вадимовной. Так, постепенно, за Сашей Ананьевской закреплялся титул «больная». Так её и звали в группе. Саше нельзя бегать, нельзя прыгать, нельзя купаться в бассейне, нельзя играть в песочнице, нельзя волноваться… И вообще, Саше нельзя ничего. От греха. Очень скоро дети потеряли к ней всякий интерес. Ну, что с больной взять. Пусть сидит рядом с Инессой. Саша с завистью наблюдала за тем, как дети, такие же, как она, играют в догонялки на прогулке, падают, разбивают коленки, брызгаются друг в друга в бассейне, собирают цветы для гербария. Потом, в школе, папа какими-то невообразимыми путями доставал ей роскошный британский «Серетид», надолго купирующий приступы. А в институте подарил ей маленькую аккуратненькую Хонду Джаз, чтобы она не «толкалась по метро» и снабдил только появившемся на тот момент в России чудом буржуйской техники — мобильным телефоном. Саша не понимала, чего боятся взрослые. Ей вот страшно не было никогда — папа же рядом. Разве он позволит, чтобы с ней что-то случилось? Мама, очевидно, тоже не особо понимала причину подобной «истерии» и часто одёргивала супруга: — Посади в банку и обложи ватой, — фыркала она, когда отец за завтраком раз третий спрашивал, как она себя чувствует. — Лида, я все-таки врач. — Стоматолог, — добавляла мама, нервно размешивая сахар в кофе. Саша молча вставала и шла собираться. Дальнейший ход этого диалога она знала уже наизусть. Застёгивая пальто, она слышала из кухни: — Иль, ну чего ты добиваешься? Ты и так из нее отщепенца вырастил. У нее же ни друзей, ни подруг, ни увлечений. Отец никогда с ней не спорил. Он не видел в этом смысла.

***

Ее отец, Илья Валентинович Ананьевский, всегда был человеком собранным и практичным. Он твердо знал: в спорах не рождается истина, в спорах убивается время. А его время стоило дорого. К чему доказывать жене, человеку, для которого уже много лет никого, кроме неё самой не существует, что у их дочери серьёзное генетическое заболевание, при котором противопоказаны любые стрессы? Зачем объяснять бабе, привыкшей ляжки по салонам холить, что Сашенька не может, как её однокурсники, питаться пережаренной картошкой и резиновыми котлетами из Макдональдса? Зачем воду в ступе толочь, если сейчас он может сам поехать в клинику и заработать дочери на фрукты, тёплые ботинки и новый немецкий ингалятор? Доля истины, конечно, в Лидкиных словах была. С социализацией у Сашки проблемы… Ну так, а как им не быть? Разве может нормальный, мало-мальски думающий человек не испытывать трудностей при интеграции в общество имбецилов? Эти трудности Илью Валентиновича не пугали. В них он, напротив, находил целый ряд преимуществ — сидит дочь дома с книжкой, чем плохо? На заднем сидении какой-нибудь мажористой тачки не валяется. В туалете ночного клуба ни с кем не сношается. На студенческих вечеринках в сопли не нажирается. Лучшая на курсе. Он-то помнил, как встретил Лидку. На новогодней вечеринке, в ординаторской, куда её, не сильно понимающую, что вообще происходит, приволок на плече его однокурсник — Володя Першин. Они были на пятом курсе, а Лида девчонка совсем. Только поступила. Приехала из какого-то городка, которого и на карте-то нет. Отличница, школа с медалью. Ей и восемнадцати ещё не было. Он очень хорошо помнил свои тогдашние мысли: вот сейчас, Першин закроет дверь, щелкнет замком и всё. Произойдёт то, что изменит жизнь этой девочки-колокольчика навсегда. Не будет ничего «большого и чистого». Будет грязно, быстро и стыдно. Потом будет завтра. А поутру они проснулись… Першин пойдет стрелять денег на пиво, а для неё уже никогда и ничего не будет по-прежнему. С Володькой они тогда «вышли поговорить». Маленький, уже давно побелевший шрам под бровью до сих пор напоминает о том «разговоре». Девчонку он привез в свою квартиру, уложил спать у себя в комнате, а сам дополз до родительской спальни, прямо в грязных джинсах плюхнулся на огромную двуспальную кровать и проспал мертвым сном до следующего полудня. Благо, родители отмечали Новый год у деда, под Минском. Проснулся он от терпкого, так приятно будоражащего, запаха кофе. С трудом поднялся и пошлёпал на кухню. Девчонка стояла у плиты над маминой большой мельхиоровой джезвой. Маленькая, щупленькая, рыжая. Ребенок — ребенком. Она не слышала, как он подошёл. Испугалась, когда обернулась. — Простите… простите, я тут… — Всё в порядке, — поспешил ответить Илья. А потом они завтракали. Холодильник был пустой. Из съестного на кухне был только вчерашний нарезной батон. Он потом и оказался на середине стола. Почему-то его даже не порезали, просто отщипывали и пили кофе. И говорили. Говорили, говорили, говорили… Обо всем. Из того разговора он не помнил ни единого слова. Помнил только, как она смеялась. Смеялась каким-то его шуткам. Открыто, искренне… Завтрак перешел в обед, обед в ужин… Вдруг оба, как по команде, замолчали. Девчонка посерьёзнела и опустила глаза, а он пересел ближе к ней и обнял за плечи. Она не отстранилась. Онемела словно. А потом… положила голову ему на плечо. Так они и просидели, обнявшись, пока за окном совсем не стемнело. Вроде и времени-то было не так много, просто короткие зимние дни. Больше они не расставались. Он окончил институт, интернатуру, ординатуру. А Лида ушла с третьего курса, когда узнала, что ждёт Сашку. В институт она больше не вернулась. Сначала просто не было возможности, Сашка росла слабенькой, болезненной, а потом… Потом стало ясно, что талантливый пародонтолог Ананьевский может сам обеспечить семью всем необходимым и сверх того, а щупленькая девочка Лида очень быстро вошла во вкус. Лиде нравилось, как красиво в салоне на Сходненской укладывают её непослушные рыжие кудряшки. Ей нравилось, как сидит на ней аккуратненький полушубок из стриженой скандинавской норки. Ей нравилось красиво, по-европейски, прохаживаться с тележкой по рядам первого открывшегося в Москве супермаркета на Ленинском. Ну, что поделать, слаб человек. Может она себе позволить эти небольшие радости? Она, хлеба с маслом досыта не евшая в своем Медногорске… Очень скоро маленькие радости вытеснили большие планы. Ей больше не хотелось стать врачом и вернуться в родной город. В больницу, где патологически не хватало рабочих рук. Ей не хотелось снова тянуть эту лямку, подрабатывать санитаркой, не спать ночами, выносить утки, пересдавать по пять раз патанатомию. Ей хотелось водить Сашку в элитный детский сад. Хотелось надевать удобные итальянские туфли, хотелось поехать с Илечкой на юбилей главврача в новом, безумно элегантном, платье, а летом выбраться во Францию. Илечка может себе это позволить. От Ильи Валентиновича, разумеется, не укрылись эти метаморфозы. Он понимал, что происходит. Видел. Видел, как щупленькая, умная, рыжая девчонка, в которой он души не чаял, превращается в нечто совершенно ему чуждое, незнакомое. С ней не о чем стало говорить. Из близкого, родного человека, Лида превратилась просто в красивое дополнение молодого успешного врача. Трудно было поверить, что с этой недалёкой девицей, у которой загорались глаза, когда она проходила мимо ювелирного магазина, они когда-то молодые, голодные и влюблённые, просидели всю ночь, не выпуская друг друга из объятий. Но врождённая практичность брала верх. Чего теперь стенать? Прожитого не воротишь. Всё ни плохо, ни хорошо, всё так, как есть. А еще, теперь есть Сашка. По сравнению с ней, всё это так не важно. У него дочь, а у дочери проблемы.