Моя маленькая

Саша, натягивая ботинки, услышала, как мама входит в раж. Переходит сначала на истерично-визгливые нотки, потом на плаксиво-жалостливые. — Господи, ну почему всё так? — в воздух вопрошала мама. — Всё есть так, как есть, — спокойно отвечал отец и вставал из-за стола. Эта фраза была окончательной, подводящей черту под всеми подобными разговорами. После нее мама уже не решалась открыть рот. Именно эта фраза и станет для Саши своеобразным жизненным кредо - все есть так, как есть. Есть определённые обстоятельства, с которыми просто нужно жить. С самого детства Саше настойчиво предлагали быть не участником жизни, а её наблюдателем. К этой «наблюдательной» позиции её приучали с четырёх лет. Из этой позиции наблюдателя Саша старалась извлечь максимум пользы. Хранимая окружающими взрослыми от всех потрясений и хоть каких-то событий, Саша внимательно разглядывала жизнь других, их общение, их внешность. За отцом с матерью Саша тоже наблюдала давно. С того самого момента, как себя помнила. Не нужно было сильно всматриваться, чтобы понять — её родители давно перестали быть семьёй. С раннего детства Саша помнила, как отец на все праздники появлялся в дверях с охапкой белых гвоздик. Мамин день рождения, восьмое марта, Новый год. Белые гвоздики. Да, мама почему-то обожала именно эти кладбищенские цветы, а отец методично обходил все цветочные магазины, которые только встречались на его пути домой. Сколько было этих цветов, никто не считал. Охапка… Мама заполняла ими все вазочки в доме. Цветы стояли везде: в их спальне, в кухне, в гостиной, в Сашиной комнате. Каждое утро мама начинала с того, что меняла воду в многочисленных вазочках, потом тёрла для Саши зелёное яблоко с сахаром, резала салат для отца. Папа приходил в кухню заспанный и, сзади обняв её за талию, целовал в шею. Мама улыбалась. Отец этого не видел, а Саша видела. Потом она провожала их, стоя в коридоре в халате и мягких тапочках. Папа сдавал Сашу лично на руки Инессе Вадимовне, а вечером они снова собирались все вместе за одним столом. Все маленькие радости — поездка на Волгу, вкусное мороженое, новогодний «Щелкунчик» — всё делилось на троих. Никого больше не нужно было. Саше очень хорошо помнился их последний новогодний вечер, когда мама и папа танцевали вдвоём в гостиной под какую-то неспешную красивую музыку. Она сидела на диване, вытряхнув из своего новогоднего подарка конфеты себе на коленки и методично их перебирала. Мама вдруг обернулась к ней и протянула ей руку. — Сашуля, иди к нам, — тихо позвала мама. Саша тогда слезла с дивана, подбежала к ней и прижалась к маминому бедру. Под тихую неспешную музыку они продолжали кружиться по гостиной втроём, и большего счастья, казалось, не существовало. Потом всё изменилось. Не сразу… Сначала мама перестала их будить к завтраку. Теперь Сашу в сад собирал отец. Появляясь с утра в дверях, Илья Валентинович командовал: — Сашка, ребёнок, просыпайся. Саша садилась на кровати, тёрла глаза, сползала с постели. Папа уходил бриться, а Саша натягивала школьную форму. Ни завязывать хвост, ни плести косички отец не умел, поэтому во втором классе, после долгих уговоров, её рыжие кудряшки пришлось обрезать по плечи. Теперь каждое утро Саша сама терпеливо расчёсывалась, глядя в большое зеркало шкафа. Уже сидя за столом, папа односложно спрашивал: — Чешки? Саша кивала: — Взяла. — Английский? — Взяла. -Ингалятор? — Взяла. Потом папа прямо за обеденным столом начинал быстро листать ежедневник, что-то помечать, вычёркивать, а Саша нехотя ковырялась вилкой в творожной запеканке. В конце концов, папа это замечал. — Сашуль, не копайся, ладно? Потом они вместе спускались в лифте к машине. Вместо Инессы Вадимовны теперь, в дверях спецшколы с углублённым изучением иностранных языков, её встречала Ирина Сергеевна. Саша продолжала наблюдать. Наблюдала, как зашивается отец. Наблюдала, как мама с каждым днем всё больше и больше напоминает фотографию из толстого заграничного журнала. Наблюдала, с какой фальшивой елейностью Ирина Сергеевна хвалит тех учеников, чьи родители были спонсорами школы. Наблюдать казалось чем-то очень важным и нужным. Подмечать все: прошлое, настоящее. В общем-то, эта роль наблюдателя и определила ее дальнейший жизненный путь — истфак. Исторический факультет МГУ. Именно там её наблюдательность приобрела совершенно новые качественные характеристики — Саша стала изучать внешность окружающих. Всех. Преподавателей, стоящих на кафедре, однокурсников на соседней скамье, прохожих на улице. Оказалось, что по лицу, словно по учебнику истории, можно прочесть всю, ну или практически всю, предшествующую жизнь. Можно даже сделать прогноз на ближайшие лет десять. Вот Вадик Наваркин годам к двадцати пяти обзаведётся глубокими носогубными складками, к тридцати начнут появляться залысины, второй подбородок вылезет. У Смеречанской еще до тридцати «уползут» вниз и веки, и губы, поры обозначатся — нельзя столько штукатурки на физиономию накладывать. Маргарита Сергеевна с философии всё молодится, наклеивает рекламную улыбку, сооружает на голове нечто невообразимое. Не понимает тетя — её предкозелковые морщины выдают. Ей бы распустить этот «дом на голове», обрезать в элегантное каре, и тени поестественнее — лет десять бы ушло. Саша никогда не мыслила категориями «красивый — некрасивый». Любое лицо было просто источником информации. Она не знала, откуда брались эти рекомендации в ее сознании. Она просто знала, что так надо. Однажды, на день студента, Наташка Шатохина притащила в университет дорогущий диоровский набор. Тогда, перед «торжественной частью» вечера, Саша подошла к ней. — Наташ, можно я попробую? — Чего попробуешь, Ананьевская? — Попробую тебя накрасить, — спокойно произнесла Саша. — Ты чего это? Мне через два часа на сцену выходить. — Успеем, я только глаза. — Да ты же сама не красишься никогда. Возразить на это было нечего. Саша действительно никогда не пользовалась косметикой. — Два часа еще. Умоешься, если что… У Шатохиной было врожденное нависшее веко, делавшее её, и без того небольшие, глаза совсем крошечными. По недомыслию, стараясь исправить природные огрехи, Шатохина густо подводила верхнее и нижнее веко, отчего маленькие глазки становились вовсе «козьими». Платье у Наташки было кремовое, сама она — золотистая блондинка. Тут всё было совсем просто — таким глазам противопоказаны темные оттенки, только сияющий белый во внутренний уголок, а от него аккуратно по верхнему и чуть-чуть по нижнему веку. А ресницы, наоборот, прокрасить с внешнего, чтобы взгляд «распахнулся». Когда Саша отошла от зеркала, Наташка заворожено прошептала: — Ананьевская… ты… это… — Иди, переодевайся, твой выход скоро. Шатохина схватила вешалку и спешно стала облачаться в наряд, а к Саше вскоре выстроилась очередь. С тех самых пор, перед каждым институтским сборищем, Саша часа по три «рисовала» глаза и губы местным красоткам. Вот это и стало её увлечением. Занятие это Сашу действительно увлекло. Она училась, творила, экспериментировала. Покупала какие-то видеоуроки, начала разбираться в производителях косметики и составах. Сашу завораживал этот процесс. Всего через час её работы курносая блондинка могла стать женщиной-вамп, леди из высшего общества, трогательной девочкой, дамой из мюзикла «Чикаго» или невинной невестой. Мама снова была недовольна. Теперь папе ставилось в вину, что он потакает дурацким, отвлекающим от учебы, капризам. Саша окончила университет с красным дипломом, но и тогда хорошей не стала. — Историограф! — заламывала руки мама. — И что ты теперь будешь делать? В архиве ковыряться или в библиотеке за гроши сидеть? Экскурсии по музеям водить? Двоечников к экзаменам готовить? Саша и сама не очень представляла, что она будет теперь делать. Кому сейчас, когда в России окончательно загибается наука, нужна её «Английская историография»? Остаться на кафедре? Преподавать в школе? В самом деле водить экскурсии? Для всего этого нужны навыки общения. Простого человеческого общения. Коммуникации. Этого Саша не умела. Ей маячила лишь одна осязаемая перспектива — стать книжным червём. Но реальность такова, что зарплата научного сотрудника больше напоминает подаяние. Это хорошо, если есть тот, кому можно сесть на шею, как получилось у мамы, и спокойно копаться в источниках. Но папина шея может и не выдержать. А есть что-то надо. Конечно, Илья Валентинович не гнал её на вольные хлеба. В том, что дочь получила абсолютно некоммерческую профессию, он снова увидел только плюсы. Дольше просидит дома — дольше будет под его присмотром. О чем он, практически открыто, и заявил Саше в день вручения диплома. Посидит дома, отдохнёт. Потом выйдет замуж. Уже и кандидат есть. Вот его ассистент… Саша не дослушала. — Пап, ты это серьёзно? — Конечно, а что? — обиженно отозвался он. Практичный Илья Валентинович, казалось, предусмотрел всё, а она ещё недовольна? Саша молча встала и побрела в свою комнату. Закрыв дверь, она привалилась к стене и медленно осела на пол. Саша плакала. Тихо, как плачут от отчаяния или безысходности.

***

Сегодня с утра они с мамой впервые пошли вместе в этот её салон, на Сходненской. Саше красиво уложили её рыжие локоны. Потом забрали Сашино платье. Тёмно-синее, в пол. Мама помогла ей одеться, и, кажется, впервые одобрительно на неё посмотрела. Саша понимала причину этой благосклонности: сейчас, в этом наряде, с укладкой, на каблуках, Саша напоминала маме её саму в молодости. Они стояли вдвоем перед большим зеркалом в спальне. Саша в платье с вечерней укладкой, мама — в элегантном зелёном костюме, с аккуратным «балеринским» пучком. Они больше походили на сестёр, чем на мать с дочерью. После, все втроём, как когда-то очень давно, поехали в университет. Саше вручили диплом, а потом она танцевала. Впервые в жизни. К ней подошёл какой-то юноша и протянул ей руку. Парня этого она видела раньше. Они часто встречались в коридоре. Вернее, Саша часто ловила на себе его взгляд. В раздевалке, в столовой, в библиотеке. Как только всё начинало валиться из рук — ищи где-то рядом этого соглядатая. Он никогда не подходил, никогда не заговаривал. Просто наблюдал. Как и она. Сегодня он шёл к ней через весь зал. А когда был близко-близко, сказал: — Вы позволите? Мама легонько толкнула её локтем, а у Саши закружилась голова. — Я не умею, — честно ответила Саша. — Главное, что я умею, — ответил парень и первый взял её за руку. Саша боялась. Боялась всего — запутаться в подоле этого дурацкого платья, выбранного мамой, в котором только и удобно, что стоять. Боялась выглядеть глупо. Боялась отдавить этому соглядатаю ноги. — Ты просто слушай меня, ладно. И не думай, — шепнул он. Он говорил что-то ещё. Кажется, проговаривал ей ритм танца. Раз, два, три… раз, два, три… Она поняла это по движению губ. Слов она не слышала. И музыки тоже. Все звуки заглушало биение её сердца. Эту сумасшедшую пульсацию Саша ощущала в висках, в ушах, в груди, а потом… нужно было глубоко вдохнуть, но почему-то не получалось. Она уже давно не чувствовала ничего подобного. В четырнадцать лет Саша прочитала «Зримую тьму» Стайрона. Тогда ей запомнилась фраза: «…день, начиная с трёх часов, по-прежнему являлся самым кошмарным временем суток, я чувствовал, как ужас, подобно ядовитой полосе тумана, заволакивает мой разум…» Занятно у товарища получалось — приступ сильнейшей клинической депрессии приходил к нему, как по часам, ровно в три. Вот, если бы её приступы были так же предсказуемы и пунктуальны. Но, если время предсказать было нельзя, то сами приступы происходили по одному, известному ей с четырёх лет, сценарию: глухая головная боль, одышка, а потом нужно «нажать» и «вдохнуть». Если этого не сделать, в глазах начинает темнеть, а одышка переходит в кашель. Но, это только если не сделать. А она всегда к этому готова. Всегда, но не сейчас — ингалятор остался у мамы. Саша не помнила, как оказалась в коридоре у огромного распахнутого окна. Рядом стоял этот парень. Он все так же держал её за руку, сжимал запястье, там, где пульс, и снова что-то говорил. — Всё хорошо… сейчас пройдёт… дыши и не закрывай глаза. Дыши и смотри на меня. Он говорил это так же уверенно, как и папа. Саша много раз замечала, как иногда одышка проходила просто от звука папиного голоса. Если она его слышит, значит папа рядом. Значит всё будет хорошо. И сейчас, как будто стало полегче. Саша повернулась к окну и сделала глубокий вдох. Потом второй, третий… Сейчас пройдёт… сейчас пройдёт… сейчас пройдёт. На улице было прохладно, Саша зябко передёрнула плечами, и парень накинул на неё свой пиджак. — Прости, — виновато произнес он. — Всё в порядке… правда… Саша взглянула на него — у парня были тёплые ореховые глаза. Взгляд, от которого становится спокойно. У него очень рано появятся первые мимические морщинки — такой тип кожи. И родинок будет больше, на шее, на висках. А ещё ему нужно будет следить за собой, не поправляться, а то его дурацкие балетные щечки округлятся и придадут лицу нечто женское. Но это будет потом, через много лет. А сейчас… Сейчас он был симпатичным. Не записным красавцем, просто симпатичным, подтянутым, с волевым подбородком и скошенными скулами, с тёплыми ореховыми глазами и волосами фирменного русского цвета — серо-коричневого. — Мне нужно было столько тебе сказать, — парень, наконец, собрался с мыслями, но было поздно. Саша слышала гул шагов где-то далеко, но с каждой минутой он был различим всё отчётливее. Твёрдые, уверенные шаги. Папины. И цокот тонюсеньких шпилек рядом — мама. Они стояли в просторной нише, рядом с кабинетом истории. Из коридора их было не видно, но очень скоро из-за угла появился испуганный папа, а через минуту его догнала мама на своих неимоверных шпильках. Отец был то ли напуган, то ли растерян, а мама… она была совершенно искренне удивлена. — Саша, что произошло? Ты… что… ты с ума сошла? — папа бросился к ней и стал ощупывать её лоб. — Простите, я просто хотел…- пытался что-то объяснить парень, но отец его не слышал. Вернее, не замечал. Мама так и осталась стоять на месте. Ей было неловко. Так же неловко будет Саше, когда она будет сидеть на заднем сиденье отцовской машины, ползущей домой по вечерним московским улицам. Сегодня она получила диплом, через четыре месяца ей исполнится двадцать три — меняет третий десяток, а недавняя сцена настойчиво напоминала ей голосящую в детском парке мамашу, на несколько минут потерявшую из поля зрения своё чадо. С другой стороны, разве папа был неправ? Разве все это случилось не из-за её беспечности? Саша легла на сиденье — так было легче дышать. Отец, конечно, заметил. — Сашуль, плохо? — Нет, всё в порядке… — О чем ты думала? — раздражённо бросил он маме. Всё это время мама, отвернувшись ото всех, смотрела в окно. — Думала о том, что моя дочь заслуживает полноценную жизнь. Папа устало вздохнул. — Лида… ты идиотка, понимаешь? Саша вздрогнула, но не подняла головы. Папа сказал это абсолютно спокойно. И тихо. Тише, чем обычно. Таким тоном говорила их педагог по «Истории мировых цивилизаций», отчаявшаяся втолковать двадцати пяти идиотам предпосылки французской буржуазной революции. Мама повернула голову и также тихо произнесла: — Останови машину, я выйду. От совершенной будничности этой сцены было не по себе. Через несколько минут папа притормозил у обочины, и мама вышла. Они медленно ползли по Садовой-Самотечной, проезжали театр Образцова. Их дом уже рядом. Мама могла бы дойти до него пешком. Собственно, на это Саша и рассчитывала. Потом был чай на их просторной уютной кухне. Они сидели друг напротив друга: Саша — в своем тёмно-синем платье, а папа в брюках и тонкой дорогой рубашке, которую уже успел испачкать джемом. К этому моменту уже прошло больше часа с тех пор, как они приехали, а мамы всё не было. Тогда Илья Валентинович и начал этот разговор. Много раз потом Саша будет пытаться восстановить его в памяти, но это никогда не получалось. Вспоминались лишь отдельные фразы отца: «не нужно торопиться», «ничего не случилось», «тщательно обдумать», «что бы ты не решила, я тебя поддержу» … Эти фразы никогда не складывались в реплики, да это и не нужно было. Саша помнила главное — ощущение абсолютного разочарования. Еще с утра этот день был наполнен каким-то трепетным предвкушением — начинается новая жизнь. Саша не представляла, что она вкладывает в это понятие, но что-то совершенно новое, иное, должно начаться именно с этого дня. Теперь, после этого разговора, Саша ясно понимала — ничего не поменяется. Она так же будет наблюдать за чужой жизнью, потому что своей у неё никогда не будет. Её просто не научили жить. Её научили справляться с приступами, чтобы не умереть. А для чего? У неё нет желаний. Нет друзей. Нет планов. Есть аттестат с медалью, есть красный диплом историографа, а её, Саши, нет.