Моя маленькая

Всю сознательную жизнь Илья Валентинович Ананьевский кропотливо, бережно и довольно успешно взращивал людские комплексы. В этом своём занятии он преуспел ничуть не меньше, чем в лечении слизистой оболочки полости рта. Себе он вырастил комплекс вины. Жене — комплекс маленького человека, а Саше достался комплекс неполноценности. Как-то, когда они с мамой возвращались из детского сада, Саша увидела, как у дверей подъезда трепятся две девицы. В тот самый момент, когда они проходили мимо, одна из девиц сказала: «Ну, конечно пойду. Что я, рыжая что ли?» Уже дома Саша спросит, что значит эта фраза. — Значит «чем я хуже?», — не раздумывая, ответит мама. — А что, рыжие хуже других? Мама аккуратно поправит выбившуюся рыжую прядь и, чуть вздёрнув подбородок, ответит: — Нет, они лучше. Саша окончательно запутается, но одно станет понятно: в довершении ко всей её непохожести на нормальных детей, она еще и рыжая. Осознание этой инаковости Илья Валентинович поощрял. Его дочь не будет учиться ни в Лондоне, ни в Вашингтоне, как теперь стало модно у нынешнего «высшего общества». Саша будет там, где он сможет ей позвонить в любой момент. Там, где он сможет убедиться, что она позавтракала с утра. Там, куда он сможет добраться за полчаса после того, как ему сообщат, что ей стало плохо. Илья Валентинович отдавал себе отчёт, что не сможет быть рядом с дочерью вечно, но всё продумал и на этот счёт: он выдаст её замуж за человека, которому доверят. Вот Ринат Мусин — парень, с которым он работает уже пять лет — самое то. Ринат был хорошим врачом, одним из тех немногих, к которым Илья Валентинович сам сел бы в кресло. Таких, от выпуска к выпуску, становилось всё меньше. Очень скоро профессор Ананьевский откроет собственную клинику на Арбате. Уже есть и помещение, и ремонтная бригада, и договоры на поставку оборудования. Всё, от инструментария до установок, Илья Валентинович выбирал лично, долго и тщательно. Тогда позовёт Мусина в партнеры, а там само всё устроится. Ринату он доверял. То, что у Мусина могут быть свои планы, своя жизнь, а Сашу он видел только на фотографиях, Илью Валентиновича не смущало. Ринат не откажет ему, это точно. Ну, что его тут ждёт? Защитится, а дальше что? Муниципальная поликлиника, поточный приём, пятнадцать минут на пациента? Заведующий терапией в лучшем случае, в том самом, если главврачу не понадобится пристроить своего сынка, или сынка однокурсника. А от Сашки он не откажется. Илья Валентинович ни вслух, ни про себя, никогда не называл дочь красивой. И дело было не в том, что он так не считал, просто Сашка была вне этой категории. Для его дочери ещё не придумали слов. Со стороны казалось, что она очень похожа на Лиду, но это только на первый, очень поверхностный, взгляд. От жены, кроме роскошных рыжих локонов, в ней не было ничего. Лидка, последовательно и тщательно, лепила из провинциальной девочки картинку из журнала для мужчин. Добро, хоть хватило ума не накачивать два пельменя вместо губ на физиономии. Тут надо отдать ей должное, умело подчеркивая то, чем наградила природа, и, не акцентируя внимания на том, чего природа недодала, Лида скрывала недостаток роста высоченными шпильками, на которых научилась грациозно дефилировать, полное отсутствие груди драпировалось широкими элегантными блузками, а раннюю пигментацию кожи прятал неброский, но тщательно продуманный макияж. Таких женщин с легкостью можно было встретить на любом мало-мальски светском сборище, среди жен банкиров, промышленников, коммерсантов разной степени значимости, и прочих персонажей, любящих эффектной спутницей потешить своё тщеславие. Саша была другой. Хрупкая и изящная, Саша напоминала ему античную грацию. Про таких говорят «девочка без возраста». Невысокая, с лицом тонкой лепки, его дочь всегда будет выглядеть моложе своих лет. А зелёные глаза, с крохотными огненными искорками, и вовсе придавали ей ореол какой-то нездешности. Ей бы чуть-чуть Лидкиного чутья в шмотках, но Саша не гналась за женственностью, предпочитая практичность. Рубашка и джинсы — весь её гардероб. Волосы, с которыми не справлялась ни одна автоматическая заколка, шпильками собирались в пучок, а на ноги надевались кроссовки или мягкие кожаные тапочки. Обувь должна быть такой, в которой удобно бегать по лестнице и залезать на стремянку, чтобы добраться до высоких книжных стеллажей в библиотеке. Сашка была явлением из другого мира. Из другой эпохи уж точно. Ей был абсолютно чужд культ денег, перевший теперь отовсюду, её не интересовали модные тенденции, не привлекали шумные вечеринки. Ей было комфортно в своём коконе из книг и карт. Ей были чужды даже люди. Казалось, окружающие интересовали Сашку постольку-поскольку. Илья Валентинович ещё не понимал, плохо это или хорошо, но уже нашёл и в этой особенности дочери массу преимуществ. Нет друзей — не узнает предательства, пропустила школьно-институтские влюбленности — не было слёз в подушку, перерезанных вен и прочих атрибутов, сопровождающих подростковые драмы. Нет простых человеческих привязанностей — нет ниточек, за которые тебя в любой момент можно больно дёрнуть, зависимости нет. Без ложной скромности, Ананьевский мог сказать, что дочь была умной и усидчивой. Сашка, походя, выучила английский. В пятнадцать лет могла поддержать практически любую тему разговора, а уж если её увлекали какая-нибудь историческая эпоха, явление или событие, Сашка бросала всё и погружалась в предмет интереса с головой. Она взахлеб за ужином рассказывала об особенностях византийского придворного церемониала, часами могла рассуждать о плюсах и минусах европейских реформ нового времени и таковая прочая. Зная всё это, более чем странным казалось Илье Валентиновичу её теперешнее увлечение, к которому его дочь, как и к любому делу, за которое бралась, относилась со всей серьезностью. «Рисовать» физиономии этим пустышкам — это ли занятие для умной, самодостаточной девушки? Бог с ним, лишь бы ей хорошо было. В любом случае, он уже всё предусмотрел, решил и спланировал. Не учёл Илья Валентинович одного… Того, что человек внезапно смертен. Того, что его тёплым июньским вечером буквально размажет по тротуару джип какого-то укуренного мальчика-мажора, не справившегося с управлением.

***

Мама явилась только через три дня после того вечера. Именно «явилась» хотелось сказать Саше всякий раз, когда она вспоминала тот вечер. В дверь позвонили, и Саша пошла открывать. Мама стояла на пороге, какая-то растерянная и совершенно промокшая — на улице шёл проливной летний дождь. Мама была не в том элегантном костюме, в котором вышла три дня назад из машины, а в какой-то зеленой рубашке и узких джинсах. — Сашуля, кофе дашь? — Конечно, проходи скорее. Мама казалась то ли замерзшей, то ли напуганной. Она вошла, прикрыла за собой дверь и быстро скинула туфли. Саша щёлкнула кнопкой на кофе-машине, и достала чашки из сушилки. Мама медлила, она зашла в ванную, промокнула полотенцем волосы, бросила беглый взгляд на себя в коридорное зеркало и только тогда появилась в проёме кухонной двери. — Садись пожалуйста. Может, есть хочешь? Я сейчас погрею, — Саша повернулась к ней. Мама всё ещё стояла в проёме, словно не решаясь пройти. — Саша, нам поговорить нужно, — мама сделала глубокий вдох и, словно решившись, наконец подошла к столу. — Ты присядь, ладно. Саша осторожно опустилась на стул, а мама села напротив. Она протянула Саше руку и сжала кончики её пальцев. — Или больше нет, — она сказала тихо, словно надеялась, что так можно сгладить ужас этой новости. У Саши зашумело в ушах. Она видела мать, видела, как шевелятся её губы, чувствовала, как дрожат её холодные пальцы, но ничего не слышала. Она зажмурилась и вспомнила, как давно-давно, ей тогда было пять, они поехали в Сочи, на море. Папа купил на местном базаре огромную, покрытую лаком, ракушку. Он тогда сказал, что в ней можно услышать шум моря. Саша поверила и тут же приложила её уху, но шума моря не услышала. Только гул. Глухой густой гул. Именно этот гул в одно мгновение наполнил уютную кухню и заглушил мамин голос. — Что это значит? — спросила Саша, но своего голоса тоже не услышала. — Что это значит? Или больше нет. Как его может больше не быть? Она провожала его с утра на работу. Вот так же щёлкнула кнопкой машинки, подождала, пока закончится промывка форсунок и поставила папину любимую чашку из костяного фарфора под рожок, потом намазала ему бутерброд сливочным сыром и положила рядом с блюдцем. Он ел и листал ежедневник. А после поцеловал Сашу, сказал, что будет не поздно и ушёл. Ушёл. Что значит — больше нет? Что это значит? — Саша… Сашуля… Где… Где твоё лекарство? Мама трясла её за плечи. Саша хотела ей ответить, но не могла — частый кашель не давал сказать слова. Он пришёл на смену гулу. Интенсивный и частый кашель. Мама убежала куда-то в недра квартиры, а вернулась уже с ингалятором. Теперь одновременно нажать и вдохнуть. А потом ещё раз — нажать и вдохнуть. Кашель утихал, но одышка всё ещё не проходила. Она не помнила, сколько просидела так — наклонив голову вперёд, вцепившись обеими руками в стул. Мама кому-то непрерывно звонила. Что-то решала, устраивала, с кем-то договаривалась. А потом в кухню вошел врач с огромным оранжевым чемоданом. Он что-то говорил, может быть, даже спрашивал, но Саша не могла разобрать слов. Он перетянул жгутом её руку выше локтя, и почти силой разжал её пальцы. Саша не почувствовала боли, когда доктор ввел иглу в вену. Всё происходило будто не с ней. Чужая восковая рука с синими венами, чужая реальность, чужой ужас. — Теперь попробуем дышать, — она слышала эти слова где-то рядом, но не видела лица говорящего. — Саша, я буду считать, а ты дыши. Раз — вдох, два — выдох, хорошо? Раз… два… три… четыре… Умница, раз… два… Можешь встать? Кивни, если можешь. А потом была постель и одеяло. Ноги никак не согревались. Она жутко замёрзла. Может, в комнате и вправду было холодно, а может этот холод просто её. Он будет теперь с ней всё время. Она проснулась. Саша всегда просыпалась рано. Дверь её комнаты была приоткрыта, и она услышала, как мама с кем-то говорит по телефону. — Страшно мне, понимаешь? Страшно мне её оставлять. При чем тут агент? Есть, конечно. Володя, ну что же ты несёшь? До этого мне сейчас? Сейчас деда с бабулей явятся… Мама произнесла эти слова каким-то странно-язвительным тоном. Дед и бабуля уже пятнадцать лет жили в Вашингтоне. Родину посещали крайне редко. Последний раз воочию Саша видела их в семнадцать, когда заканчивала школу. Ни Валентин Максимович, ни Анна Михайловна брака сына не одобряли и контакты с молодыми супругами решили свести к минимуму, но Сашу любили безумно. Анна Михайловна, чтобы вытребовать внучку на выходные, наступая на горло собственной песне, отваживалась сама говорить с невесткой. Саше нравилось к ним ездить. Дед с бабулей жили в семиэтажной сталинке в Большом Патриаршем переулке. Просторная квартира, всегда уютная и светлая. Бабуля, заваривающая самый вкусный чай на свете. Дед, водивший её в «Большой театр» на «Спящую красавицу», а по вечерам читающий ей про Джельсомино. А ещё, глядя на Анну Михайловну, тогда ещё совсем маленькая, Саша каким-то шестым чувством понимала, что бабуля, совершенно другая, не такая, как мама. Она никогда не старается быть, она просто есть. Бабуля носила шёлковые сорочки не потому, что это дорого, а потому, что не признавала синтетику. Она надевала дома жемчуг не для того, чтобы произвести впечатление на неожиданных гостей, а потому что не расставалась с этой драгоценной ниткой, подаренной мужем, уже почти тридцать лет. Она не пропускала ни одного классического балета не для того, чтобы «выгулять» вечернее платье, а потому, что не могла жить без Чайковского, Минкуса и Адана. В день окончания школы Анна Михайловна отвела Сашу в сторону и сказала: — Сашуль, ты помни только, что где бы я ни была, я всегда у тебя есть. И от этой фразы стало как-то спокойно. Как от звука папиного голоса во время приступа. Вдруг, совершенно неожиданно, похолодели руки. Вместе с воспоминанием о папе вспомнился и весь вчерашний кошмар. Потом всё происходило как в каком-то страшном безумном сне. Сборы. Морг. Кладбище. Сашу подвели к гробу. По левую руку стояла мама, по правую — бабуля. Именно тогда, увидев белое осунувшееся лицо отца, Саше стал очевиден ужас произошедшего. Или больше нет. Его больше нет. Наверное в этот самый момент, Саша осознала всю необратимость этой фразы. Папа больше никогда не будет с ней завтракать. Больше никогда не возьмет её за руку. Никогда не позвонит вечером. Его больше нет. А она есть. Его почему-то больше нет, а она осталась. И что теперь делать? Саша всё время мёрзла. День был тёплый, настоящий летний, а она мёрзла и покрывалась мурашками. Бабуля накинула на неё свою кофту, но это не спасало. Потом гроб закрыли. Спрятали родное, бледное, осунувшееся лицо. Всё. — Саша… Сашенька… Это она успеет услышать, прежде чем исчезнут все чувства. Зрение, слух, осязание, всё это словно выключили в один момент. Или больше нет. Эта фраза будет постоянно пульсировать в висках, в груди… Будет переходить в безостановочный сухой кашель. Будет сменяться другими фразами, значение которых Саша перестанет понимать. Дышим… дышим… дышим… я считаю, а вы дышите…