Моя маленькая

Мама приехала на следующий день, привезла «Джейн Эйр», очередной овощной суп и чистую одежду. Саше тяжело давались ее визиты. Мать она не воспринимала на каком-то инстинктивном уровне. Ей просто физически становилось некомфортно, когда они находились в одной комнате. Саша начинала втягивать голову в плечи, говорить сквозь зубы, даже ладони начинали потеть. Объяснения этому Саша не находила. Она понимала, что эта холодность должна обижать, но и поделать с собой ничего не могла. После того, как мама уходила, в сознании надолго оседало чувство какой-то гадливости и отвращения к себе. Ну, почему она не может быть как все. Как нормальные люди? «Нормальные люди» — тоже мамин термин. Она часто в спорах с отцом говорила, что у ее дочери должна быть нормальная жизнь, чтобы она выросла нормальным человеком. Не получилось. Саша попробовала читать, но занятие это быстро забросила. Слезливые женские романы она никогда не любила, а вот American Lawyer из тумбочки достала и минут за сорок набросала Марку конспект статьи. От ощущения своей, пусть крохотной, но полезности даже поутихло чувство внутренней ущербности после маминого ухода. Да, пусть она и не как все, но вот может кое-что, чего не могут нормальные. Марк снова явился в семь, принес мороженое с черной смородиной и просто просиял, когда Саша вручила ему исписанные листы. — Александра Ильинична, спасибо, любезный друг, — он схватил Сашину руку и припал к ней губами. — Ну, хватит кривляться… Сашу покоробило это ребячество. Он ведь знает, почему я здесь. Знает, что случилось. Зачем же юродствует? Но тут же себя одернула. Да, потому что у него все замечательно. У него живы родители. У него работа, которая ему интересна. Может ему сегодня должность адвоката предложили в ближайшей перспективе. Он не обязан вместе с тобой стенать. Марк как будто прочитал ее мысли: — Прости, я себя как идиот веду? — Есть такое дело. Он присел на край кровати. — Саш, я понимаю, тебе, наверное, сейчас никого не хочется видеть, но, может, ты согласишься со мной поужинать, когда выйдешь отсюда? — Посмотрим, как вести себя будешь. — Хорошо буду, честно-честно, — он сложил руки в молитвенном жесте, и Саша снова поневоле улыбнулась. Вот ведь, это будущий адвокат. — Знаешь, Марк, ты, наверное, запиши мой телефон. Я не знаю, когда меня отсюда заберут. — Я запомню, — ответил парень, — говори… Через неделю она вернулась домой. Мама приготовила рыбный суп и за обедом сообщила: — Знаешь, Саша, я глаза мозолить не буду, но так уж выходит, что оставаться одной тебе сейчас просто опасно, поэтому придется меня потерпеть. Инстинктивно Саше захочется спросить «сколько?», и снова от этого желания она долго будет терзаться чувством собственной ущербности. Марк звонил ей каждый вечер, и каждый вечер они висели на телефоне часа по два, с жадностью выведывая друг у друга абсолютные банальности прошедшего дня, вздыхали в трубку, прощались по десять раз и продолжали этот бесконечный «разговор ни о чем», не решаясь нажать кнопку отбоя. Через месяц мама не выдержала. Так же, за обедом она совершенно спокойно и буднично скажет: — Сашуль, я уезжаю. Ты не переживай, я буду звонить каждый день. Приезжать раз в неделю, привозить деньги. Саша тогда удивится — откуда? Мама ни дня в своей жизни не работала. Наверное, нашла новую «шею». Еще через день к ней впервые приедет Марк. — Ну, знаете, Александра Ильинична, а вы полны сюрпризов. — Это почему? — удивится Саша. — Не знал, что вы живете в краеведческом музее. Это было еще одной причудой отца — весь интерьер их старой трешки был выдержан в стиле так называемого сталинского ампира. В свое время Илья Валентинович приехал вместе с молодой женой в эту квартиру на Делегатской, потому что жить с родителями, не одобрявшими выбор сына, не представлялось возможным. Квартира эта когда-то принадлежала бездетной тете Анны Михайловны. Старушке, заставшей еще конки на улицах Москвы. Мама сначала обрадовалась возможности уехать с глаз долой от чопорной свекрови. Она, вместе с Илечкой, искала диван по комиссионкам, выбирала обои, шила шторы. Позже, когда появилась возможность, мама заговорила о переезде. Она подсовывала отцу какие-то красочные буклеты, расписывала все прелести новых строящихся жилищных комплексов, соловьем разливалась о престижности, статусе и фешенебельности нового жилища, но Илья Валентинович был непреклонен. Квартиру на Делегатской он обожал, наверное, ничуть не меньше, чем Сашку. Отца не привлекали ни типовые прямоугольные коробки, ни эксклюзивные дизайнерские проекты, настойчиво отдающие бутафорией. Он предпочитал дома с историей, а кто мог похвастаться историей богаче, чем пятиэтажка, построенная аж в 1900 году. Вернее, тогда дом был трехэтажный, когда надстроили еще два этажа — история умалчивала, но это было и не важно. Этот дом помнил базары в Великую субботу, декабрьское вооруженное восстание и революцию. В этом доме родилась Сашка, а еще в нем были невообразимо высокие потолки — четыре с половиной метра, значит больше кислорода в комнате. Илья Валентинович давно вынашивал идею возвратить квартире интерьер тридцатых годов. Того времени, когда здесь жила тетя Поля. Вместе с дизайнером, он часами подбирал по образцам паркет, листал толстенные каталоги с кухонными гарнитурами в винтажном стиле, смотрел на обеденные группы с круглыми дубовыми столами и обитыми кофейным жаккардом стульями. Мама вздыхала — эту бы энергию, да в мирных целях, а Сашке это казалось каким-то таинственным приключением. Когда была закончена ее комната, и отец позвал ее оценить новое жилище, восторгу Саши не было придела. Она словно в музее осматривала новый васильковый ковер, струящийся белый тюль, торшер с плафонами, похожими на цветки колокольчика, рабочий гарнитур из беленого дуба — стол и стул с высокой спинкой. А кухня теперь превратилась в нечто совсем уж необыкновенное, с дворцовой люстрой, кофейным паркетом, белоснежным кухонным гарнитуром с кучей изящных ящичков и арочным сводом над плитой. Диссонировали со всем этим великолепием только непременные атрибуты двадцать первого века — электрический чайник, плазменный телевизор в полстены, компьютер, кофе-машина. — Прости, не знал, что нужно нести девушке на первое свидание. Принес это, — он протянул Саше компакт-диск с поэтичной надписью на буклете «Возлюбленная Шопена». — Просто, когда услышал, подумал, что это про тебя, а теперь даже не сомневаюсь. — Спасибо. Проходи, будем пить чай и слушать. Саша заварила какой-то ароматный чай, поставила на стол свежеиспеченную шарлотку и аккуратно вставила диск в стереосистему. Марк пил чай и заворожено смотрел на Сашу — хрупкую, с фарфоровой кожей и тяжелыми рыжими локонами, в струящемся летнем сарафане. А Саша, все это время задумчиво слушающая музыку, вдруг произнесла: — Это очень красиво… и талантливо. Пела какая-то женщина, романс на стихи Гумилева. Голос у нее был чуть высоковат для подобных произведений, но впечатления это не портило. Потом был «Путник милый» Ахматовой, а вот «Молитва мольберту» чья? — Это чье же? — словно между делом спросит Саша. — А это ее. Собственное. Марк тогда поразился тому, как удивительно органично голос Сургановой сочетается с уникальной атмосферой этого дома. Не без удовольствия он похвалил себя за прозорливость — не прогадал с подарком. — Очень красиво, — очарованно произнесет Саша. Они сидели друг напротив друга и тихо любовались. Марк — Сашей, а Саша — музыкой. Оставь хоть что-нибудь на память о себе. Не только тишину седых оград, Не только скорбь губительных утрат. Оставь хоть что-нибудь на память о себе. 1 После этих слов, Саша произнесет: — Прости… Встав из-за стола, она скроется в недрах дома, а растерянный Марк за те пять минут, что ее не будет, раз двадцать пожалеет о своем выборе. Вскоре она вернется, с чуть покрасневшими глазами и извиняющейся полуулыбкой, и скажет дрожащим голосом: — Знаешь, все говорят, что будет легче, что время лечит… Как думаешь, это правда? Тогда он возьмет ее руку, прижмет ее к губам, а потом тихо спросит: — Саша, хочешь, я все время буду рядом? Она ничего не ответит. Не найдет слов. Сказать «я ведь тебя не знаю совсем» покажется как-то бестактно. Они пойдут гулять, дойдут до Цветного бульвара, до Красной площади. Саша не заметит, в какой момент ее рука вдруг окажется в его ладони. А потом, стоя близко-близко на Москворецком мосту, он прикоснется губами к ее плечу. Это будет какое-то очень странное ощущение — словно все в тебе вдруг обращаешься в осязание, а земля начинает быстро-быстро кружиться. Вернувшись домой, Саша первым делом умоется холодной водой, но с мыслями собраться это не поможет. Она вымоет посуду, расстелет кровать и почти сразу провалится в сон, безмятежный и спокойный, без сновидений. Именно такой нужен, когда тебя переполняют эмоции. Позже она узнает, что Илья Валентинович оставил ей эту квартиру и счет на ее имя. Саша, не знающая цены деньгам, даже не сможет тогда определить много это или мало. — Неплохо, — резюмирует Марк, когда она положит перед ним на стол заявление на взнос наличными. — Не безумно много, но неплохо. Хватит, чтобы открыть свое дело или купить квартиру. — Свое дело… — усмехнется Саша, — ты серьезно? А квартира у меня есть. — Хоть на депозит переложи в контору поприличнее. — Папа почему-то выбрал этот банк. Он ничего просто так не делал. О своем решении Саша много раз вспомнит, когда через десять лет «приличные конторы» начнут сыпаться друг за другом, как осенние листья, а ее «РМП» благополучно переживет этот разброд и шатание. Мама, как и обещала, будет звонить каждый день. Иногда забегать, словно мимоходом и оставлять на коридорной тумбочке «жалование», как прозовет эти инвестиции Саша. В один из таких дней она столкнется в коридоре с Марком. — А вы кто? — бесцеремонно, не поздоровавшись, спросит мама. — Я — Сашин друг, мы учились вместе. — Ну, ясно… Мама бросит на себя беглый взгляд в зеркало и скроется за дверью. — У вас всегда так? — удивленно спросит Марк. — Как «так»? — Ты ее не позвала пройти, не предложила поужинать вместе. — Да, — раздраженно ответит Саша. — У нас всегда так. Уже за ужином она спросит Марка: — Ты тоже меня осуждаешь? Тоже считаешь, что так себя не ведут, что нужно наладить отношения. В действительности, Саше говорили подобное лишь один раз и в совершенно другом контексте. Папин юрист после того, как озвучил завещание, сказал, что странно, когда самые близкие люди друг от друга прячутся. — Не думаю, что это касается вас, — отрезала тогда мама. Марк тогда пожал плечами. — Нет, я так не считаю. Я вообще считаю, что отношения между двумя людьми ровно такие, какие между ними возможны. Понимаешь: противоположные заряды притягиваются, одноименные - отталкиваются, и это закон. Он работает, хочешь ты этого или нет. Можно долго полемизировать над тем плохо это или хорошо, но это просто данность, и ее не изменишь. Эта теория Саше понравилась: данность не изменишь. Это утверждение тут же снимало и чувство вины, и ощущение собственной ущербности.