Моя маленькая

Так закончилось то безумное лето. В сентябре был Сашин день рождения, он выпал на пятницу. Марк вечером появился в дверях с охапкой роз и тортом из французской пекарни. Они сидели вдвоем, друг напротив друга за большим круглым столом и пили вино. Саша отщипывала по ягодке мелкий сладкий виноград и наслаждалась новым для себя ощущением — приятного безмыслия. Вообще, в легком опьянении оказалось много плюсов: уходят тревога и страх, уходит неловкость, можно говорить, что думаешь… можно позволить Марку поцеловать твое запястье, а потом долго и путано говорить о любви. Саша никогда не пила до этого. Это, собственно, даже не обсуждалось. Теперь, после бокала французского белого вина, было удивительно легко, правда, появилось ощущение какой-то внезапной усталости, но при этом думалось легче. Сейчас, в эту самую минуту, Саша прекрасно понимала, что глупо будет выглядеть, если в конце ужина она скажет: — Спасибо за вечер. Тебе, наверное, пора. Не для того он с ней нянчится третий месяц. Не для того выясняет отношения с ТСЖ, банками, социальными службами и прочими заведениями, от которых у нее начинает дергаться веко. Не для того бежит по первому зову чинить кран, копаться в компьютере или звонить газовщику. Он ждет чего-то в ответ. Чего-то… Да ведь ясно чего. Он хороший. Он умный. Он красивый. Все будет хорошо. Должно быть хорошо… Это Саша твердила про себя не переставая, подсознательно понимая, что все это неправильно. Не должно быть так. Не должна она себя уговаривать. Не с этого все начинается. А что будет, если отправить его домой? Он, разумеется, обидится, хлопнет дверью и больше здесь не появится. Что тогда? Вот наступит завтра, а вечером он не придет, не привезет молока и масла, они не будут ужинать вместе, не пойдут гулять в Делегатский парк. Она останется одна, и что? Что тогда? От этой мысли как будто слетел весь хмель, и вновь окутал назойливый холод. Холод этот тут же давал о себе знать, стоило Саше остаться наедине с собой. Ее изводили мысли. Мысли о будущем. Не об абстрактной дальней перспективе, а о том, что случится в ближайший месяц. Как и на что она будет жить? Долго ли еще мама будет наведываться сюда со своими ежемесячными субсидиями? Сегодня вот она не пришла. Позвонила, поздравила. Долго ли еще будет терпеть Марк ее холодность? Что вообще ей делать со своей жизнью, которая на нее свалилась так внезапно? Тогда она почувствует, что еще немного, и она разрыдается. Пьяные женские слезы. Вот так банально и пошло. Саша пойдет в ванную, и долго будет стоять над раковиной, приложив смоченные холодной водой руки к пылающим щекам, пока в дверях не появится Марк. Он молча подойдет к ней и уткнется лбом в ее плечо, а она тихо скажет: — Марик, не уходи, пожалуйста… Он притянет ее к себе и станет целовать торопливо и жадно, перемежая поцелуи сбивчивым шепотом: — Ну, что ты… Что ты… Куда я уйду? Как я теперь без тебя?.. Потом он подхватит ее на руки и отнесет в спальню. Так все и произойдет. Он будет расстегивать пуговицы на платье своими теплыми пальцами, а ее будет бить озноб. Последнее, о чем она подумает — это не ее комната, это спальня родителей, а потом все мысли исчезнут… С утра она застанет Марка на кухне, жарящим яичницу. — Умывайся, сейчас завтракать будем, — скажет он, обернувшись. Саша послушно пойдет в ванную. Там она несколько минут будет всматриваться в свое отражение. Что должно было в ней измениться? Должно ли вообще? И что теперь? Что она наделала? Марк почти переехал к ней. Он не появлялся всего день или два на неделе. С утра кормил ее завтраком, она его вечером — ужином. Саша сдавала его костюмы в химчистку, научилась жарить котлеты и выводить пятна от дезодоранта с дорогих рубашек. Марк заменил треснутое лобовое стекло в ее Хонде, звонил каждый день с работы и спрашивал, не забыла ли она пообедать за своими книгами, мотался по всей Москве в поисках монографии Костомарова, доставал билеты на театральные премьеры и время от времени подкидывал Саше работу — переводы статей, научных работ и даже каких-то детских рассказов. — Сашуля, а ты можешь в экономику? — спрашивал он, разуваясь в прихожей. — Я могу в гуманитарные дисциплины. Чуть-чуть могу в художественную литературу. За технические тексты, конечно, не возьмусь. Может, и в экономику могу, если сильно постараюсь. — Так, может, постараешься? Они платят неплохо. — Может и постараюсь, — соглашалась она. Она старалась, усидчивости ей было не занимать, и, судя по тому, что из редакций толстенных глянцевых журналов звонили снова и снова, получалось хорошо. В работе переводчика ей виделось что-то близкое, созвучное ее странной «наблюдательной» жизни. Сашу до глубины души возмущало незаслуженное пренебрежение по отношению к этому важному, нужному и кропотливому труду. Дело было даже не в том, что платили за такую работу копейки. Цены деньгам она никогда не знала — не было необходимости. Поражало то, что эти талантливые и трудолюбивые люди в лучшем случае оставались в тени литературных гениев, а в худшем — о них просто никто не знал. — Вот… вот, послушай, — она брала толстенный том и зачитывала сидящему на диване Марку, копающемуся в ноутбуке. Переступив границу зрелых лет, Я в темный лес забрел и заблудился. И понял, что назад дороги нет…1 — Алигьери, «Божественная комедия», — не отрываясь от своего занятия, сообщал Марк. — Нет! Нет… это Минаев. А то, что написал Алигьери, имеет более сотни вариантов перевода, а читабельными из них будут десять, а литературным из них будет один. Марк не спорил. Он откладывал ноутбук и шел варить кофе, по пути чмокнув ее в щеку. Так незаметно тянулось время. В этом странном состоянии симбиоза прошел почти год, к исходу которого Саша почти поверила, что она тоже может быть нормальной. Она может сама пойти в магазин и купить продукты. Она научилась даже выбирать мясо для жаркого. Она может говорить с людьми и быть полезной. Ее статьи есть в «Коммерсанте» и «Кванте», да пусть ее имя написано меленьким шрифтом в выходных данных, но оно там есть, и она об этом знает. И выпускающий редактор, названивающий ей каждое утро, тоже знает об этом. Она может сама проверять даты рецептов и следить за тем, есть ли еще лекарства или пора бежать в аптеку. Она может одеваться не только в практичные штаны и просторные рубашки. Можно, например, надеть сарафан в пол, в модном нынче викторианском стиле, распустить свои рыжие локоны, закрывающие поясницу, и пройти насквозь Делегатский парк, ловя на себе заинтересованные мужские взгляды. Сделать это можно, разумеется, просто из спортивного интереса. Тот, кто был ей дорог, уже был рядом. Ее любит замечательный парень. Конечно, любит, какие сомнения? А еще она пошла учиться в модную имидж-студию CLAIRE’S. — Объясни мне, зачем? — вопрошал Марк. — Ну, хочу… могут у меня быть, в конце концов, какие-то увлечения? — Десять девиц малюют десять других девиц в тесной душной комнате. Саша кивала, а Марк продолжал: — Спреи, лаки, химия… Саша подходила, обнимала его сзади и клала голову ему на плечо. — А еще пудра, пыль, парфюм, — подхватывала она. — И ты, — обреченно заключал Марк. — И я, — соглашалась она, улыбаясь. Он чувствовал эту улыбку и разворачивался к ней лицом. — Ну… ну, что смешного? В каком месте тут смеяться? — Марик, прости, но, когда ты произносишь «и ты», чувствуется столько неподдельного трагизма. — А, — отмахивался он, — делай что хочешь, но, если станешь уставать… — Обязательно скажу тебе. Саша уставала: с утра, проводив Марка, она до полудня занималась какой-то бытовой рутиной, моментально съедающей время — стирка, глажка, готовка и чистота. До фанатичности. Как говорил Марк: пылинка пылинку догоняет. В доме должна быть идеальная чистота, это она усвоила с трех лет. Она прекрасно помнила маму, раза по три день протирающую все поверхности доме и отца, повторявшего: пыль для астматика — фактор риска. В три она ехала в студию и торчала там до семи, а то и до восьми, а вернувшись домой и наскоро поужинав, садилась за компьютер и правила материал для редакций или вычитывала перевод. Вставала из-за стола в час или в два ночи, но… Саша боялась признаться себе в том, что ей нравился этот ритм. Сейчас она словно наверстывала все то, чего была лишена с самого детства. Теперь она была не наблюдателем, а участником этой жизни. Активным ее участником. Саша гнала от себя мысль, что подобное было бы невозможно, будь отец жив. Папа всегда желал ей добра, может и, не совсем понимая, в чем это добро. Саша прошла программу студии и получила сертификат. С гордостью она показала за ужином кремовую ламинированную бумажку с золотым тиснением. Марк усмехнулся: — И кто ты теперь? Дипломированный специалист в области покраски фасада? Саша молча встала из-за стола и ушла в свою комнату. Разумеется, умом она понимала, что двухмесячные курсы визажа — невеликий повод для гордости, но это стало первым ее осознанным выбором. Первым решением, принятым самостоятельно. — Сашуль, ну прости меня, — Марк постучал в дверь, но войти не решился. — Пожалуйста, возвращайся. Саша встала из-за стола, подошла к двери и щелкнула замком, запираясь. — Ясно, — произнес Марк и, судя по звуку шагов, вернулся в кухню. Саша не обижалась, просто никогда не понимала и не принимала пренебрежительного отношения к чужому труду. К любому труду. Разве виноват человек, что в силу обстоятельств не смог пробездельничать пять лет в каком-нибудь университете? К ней-то это, понятно, не относилось, но ведь своей насмешкой Марк ставил ее в один ряд с такими людьми. У всех свой коридор возможностей, так всегда говорил отец. Вот поменяй местами автомеханика, менявшего Марку тормозные колодки, с ним, с Марком, и кто знает, может тот уже получил бы место адвоката в конторе? В тот же вечер Саша разбросала в интернете объявления об услугах мастера по макияжу. Изначально делать она этого не собиралась. Собственно, это было еще одним камнем преткновения между ней и Марком. Он не понимал, зачем тратить время, если не собираешься посвятить этому жизнь, если не планируешь потом работать в этой сфере, но Саша была непреклонна. Одним бесполезным дипломом больше, одним меньше… К этому хоть душа лежала. Листая в сети доски объявлений, она вспоминала снисходительный тон Марка, и, с присущей ей усидчивостью, раз за разом добавляла набранный текст и свой телефон под ним. Денег просила немного — нужно ведь понять, чего стоишь, а пока…