Моя маленькая

В понедельник с утра Саша сидела напротив странного мужчины лет пятидесяти с отросшими до плеч темными сальными волосами, в мятой хлопковой футболке, обтягивающей внушительных размеров пузцо. Круглое щекастое лицо окаймляла бородка, что делало его похожим на служителя культа. Саша знала, что это художник-постановщик, но имени не помнила, а может он его и не называл. Мужчина придирчиво просматривал снимки, которые она принесла с собой, перекладывал их на столе, хмыкал в свою бородку. — Ну, это все девочки бледные со взором горящим, — резюмировал он. — А с возрастными лицами приходилось работать? — Приходилось, конечно, просто они неохотно соглашаются фотографироваться. Хотя, вот. Саша выбрала на столе фотографию и протянула ее мужчине. На фото была запечатлена семидесятилетняя жена известного московского антиквара, Ольга Эмильевна. Женщина была чем-то неуловимо похожа на Быстрицкую, выглядела, несмотря на свой возраст, потрясающе, и прекрасно об этом знала. Вот она с удовольствием крутилась перед камерой. — Угу, — снова хмыкнул постановщик. — Зинуля, поди-ка сюда, дорогая. Зинуля появилась откуда-то из недр студии и представляла собой типичнейший образец продавщицы времен СССР: выщипанные в ниточку брови, кирпичные тени, грязно размазанные по подвижному веку, два подбородка и совершенно невообразимое ядреное колорирование на изрядно потрепанных парикмахерскими экспериментами коротких волосах. Назвать Зинулю возрастным лицом можно было с натяжкой. Она была чуть старше самого постановщика. Не девочка, конечно, но и не бабуля. — Вот, — заявил постановщик. — Ей через полчаса в эфир. Действуй. К этому Саша готова не была, хотя кейс взяла с собой. Она рассчитывала, что разговор будет недолгим. Саша глянула на часы — в это время она уже планировала ехать домой. Но, раз взялся за гуж… Кроме того, в Саше загорелось нечто, напоминающее азарт что ли. Усадив Зинулю на стул, Саша быстро убрала с лица краснокирпичный ужас и перламутровую помаду. Выровняла цвет лица, сделал контур под подбородком, чтобы тень от зинулиной челюсти казалась ее преимуществом, а не недостатком. Убрала круги под глазами, положила под бровь светлые тени, а в складку верхнего — темные, чтобы отвлечь внимание от нависших век. Еще бы неплохо было волосы уложить, прикрыть Зинулин лоб челкой, но времени на это нет, да и стайлера с собой тоже нет. К тому же, Зинуля перед выходом вылила на себя, наверное, полбаллона лака. Правда расчесать эту корку Саша все-таки попробовала. Зинуля, надо отдать должное, хоть и кривилась, но стойко сносила все тяготы жизни. Через полчаса из продавщицы продуктового магазина получилась вполне миловидная женщина, как сейчас модно говорить, средних лет. Все это время постановщик пил чай за импровизированным столиком, сооруженным в углу студии из старой подкатной тумбы. — Готово, — обернулась Саша к мужчине. Постановщик подошел и придирчиво со всех сторон оглядел светящуюся Зинулю, после чего скомандовал ей: — Сядь вон туда, перед камерой. Зинуля послушно заняла место на низеньком диванчике для гостей, а постановщик, отодвинув оператора, внимательно смотрел в монитор студийной камеры. — Ну что, — обратился постановщик ко всей группе разом, — пусть выходит, а? Выгнать-то недолго, а приличного гримера днем с огнем… Так Саша стала эфирным гримером. Много раз потом она убеждалась в правоте слов Шатохиной. Это была именно работа. Сложная физическая работа с ненормированным рабочим днем, не имеющая ничего общего с тем, чем она занималась раньше. Саша часто вспоминала, как ей приходилось утешать трясущихся невест, подбадривать идущих на переговоры директрис, полтора часа искать вместе с начинающим фотографом нужный свет и ракурс, отпаивать валокордином растроганных юбилярш. Вместе с этими людьми она как будто переживала все их эмоции, была частичкой важных, знаковых событий в их жизни. Сейчас все было совсем иначе. Людям, с которыми она работала теперь, не нужны ее поддержка и участие, им нужен обслуживающий персонал. О своей исключительности они прекрасно осведомлены, и каждый день находят ей многочисленные подтверждения, а если, не дай бог, находятся сомневающиеся, то им быстро и доходчиво объясняют, кто есть они и что есть все остальные. Саша не сомневалась, никогда и ни с кем не спорила. Она очень скоро поняла, что Шатохиной нужен был персональный визажист, этим и объяснялась настойчивость бывшей однокурсницы. В первый день работы тот самый постановщик, Сергей Андреевич, спросил ее: — А Шанти откуда знаешь? — Кого? — не сразу поняла Саша. — Наташку, ведущую хит-парада? — Мы с ней учились вместе, на истфаке. Постановщик хмыкнет в бороду: — Интересные кадры нынешние истфаки выпускают: одна — певица ртом, другая — рожи малюет… — Лица, — поправила Саша, но Сергей Андреевич никак не отреагировал. Оказалось, Наталья Шанти — личность разносторонняя. Пробует себя и в вокале, у нее уже отснято два клипа, периодически крутящихся на этом же канале. Снимается в сериалах, правда пока в эпизодических ролях, но и Москва не сразу строилась. Главное — в себя верь, а миру в тебя рано или поздно придется поверить. На студии Саша, как ни странно, пришлась ко двору. Это было похоже на то, как неумеющего плавать бросают на глубину, пока он, отчаянно барахтаясь, не начинает держаться на воде. Саше, большую часть жизни пронаблюдавшей за миром со стороны, теперь приходилось общаться с операторами, другими гримерами, ведущими, осветителями, постановщиками, режиссерами. Она никогда не спорила, не ленилась, не любила болтать попусту, ни с кем не откровенничала, всегда была вежлива, тактична и аккуратна, а работала всегда с исключительным профессионализмом, даром, что до этого понятия не имела о телевидении. Саша очень быстро научилась и бороться с верхним светом, отбрасывающим тени на лица ведущих, и нивелировать градации цвета, многократно усиленные телекамерами, выучила, какая студийная техника увеличивает красные подтоны, а какая — нет. Любая работа должна быть сделана качественно, иначе не стоило за нее браться. Вместе с Натальей Шанти, за пять лет они сменили кучу студий и каналов, пока, в конце концов, не добрались до федерального уровня. Теперь в эфире первой кнопки Шанти вела утреннее шоу. То, под которое миллионы соотечественников едят яичницу, пьют кофе и собираются на работу. Попутно Шатохина стала лицом сухого завтрака, и теперь ее физиономия светилась на каждом московском переулке с растяжек и электронных стендов. Всякий раз, когда Саша ближе к десяти часам вечера появлялась на пороге, ее встречал недовольный Марк с перекинутым через плечо полотенцем. Слава богу, ему хватало ума не опускаться до выяснения отношений. — Есть будешь? — бесцветно спрашивал он. Саша садилась на обувную тумбочку, вешала на крючок кейс и устало спрашивала: — Ну, а сам как думаешь? Саша мыла руки и садилась за стол. Рыба на пару и салат. А еще чай. Крепкий чай без сахара с лимоном. Можно ли было желать большего? Марк вытаскивал посуду из посудомойки и недовольно бурчал: — Никогда не думал, что стану домохозяйкой. Саша делала глоток чая и с упоением ощущала, как приятное тепло разливается по телу. — Правильно не думал, — спокойно резюмировала она, — потому что ты не домохозяйка. Ты — юрист. Глядя на нее, откинувшуюся на спинку стула, вымотанную, смотрящую перед собой невидящим взглядом, он садился рядом и тихо поизносил: — Сашуль, ну нельзя же так… — Нельзя, — соглашалась она. — Ты ведь себя загонишь. — Ага. — Нет, с тобой невозможно говорить. — Верно, Марик, лучше дать мне поесть. Спокойно. Он бросал полотенце на стол и уходил с кухни, а Саша ужинала в одиночестве, мыла тарелку, шла в ванную. Когда она приходила в спальню, Марк уже спал. Она осторожно забиралась под одеяло и проваливалась в сон, а в пять утра все начиналось по новой. Недосып, накладки в эфире, рабочий день, затягивающийся за полночь, были лишь одной стороной медали. Меньшим из зол. Больше всего Сашу возмущало другое — все эти пять лет она совершенно искренне изумлялась, кто эти люди, делающие рейтинги пустым примитивным сериалам, где каждая серия снимается с одного дубля, пошлым шоу с подставными актерами, которые даже не пытаются выглядеть правдоподобно, кто голосует за клипы, в которых вместо музыки набор компьютерных звуков, а вместо слов блеяние или ультразвуковой визг? Она ничего не имела против, если бы подобная пошлость появлялась на каких-нибудь дециметровых каналах, с предприимчивым, не брезгующим ничем, генеральным директором, которому нужно было как-то выживать в условиях рынка, но то же самое творилось и на федеральном вещании, только с большим размахом, существующем на бюджетные, а стало быть, и ее, Сашины, деньги. Своими мыслями она как-то поделилась и с Марком. Он в это время задумчиво грыз ручку и не спеша водил мышкой по монитору, а потом вдруг посмотрел на нее и произнес: — Знаете, Александра Ильинична, я вам завидую. — В каком смысле? — не поняла Саша. — А во всех, — он отложил ручку и развернулся к ней. — Вот сколько вам лет? — Достаточно, — раздраженно буркнула она. — Вот видите, лет вам уже достаточно, а мир для себя только открываете. Сашу раздражал его снисходительный тон, но Марка уже было не остановить. Он очень любил щеголять своим знанием жизни перед ее наивностью и никогда не упускал этой возможности. — Во-первых, любые рейтинги продаются и покупаются. Вот как с твоей Шатохиной. Ну не от безумного же таланта она и в телевизионных эфирах, и в радийных, и вообще из каждого утюга. Об этом еще Владимир свет Владимирович сказал: если звезды зажигают… Во-вторых, сейчас немодны категории, которыми ты мыслишь, понимаешь? — А что, на брезгливость и чистоплотность есть мода? — Саша вскинула брови в притворном удивлении. — Есть… Есть. Вам ли, как историку, этого не знать? Вот в языческом Риме было модно наблюдать за тем, как лев раздирает на арене на куски живого человека. И никто за голову не хватался. — Тогда не было других норм морали, а сейчас… — Ну, что сейчас? — перебил Марк. — Видите ли, Александра Ильинична, не все воспитаны на классическом репертуаре «Большого театра». — Что ты этим хочешь сказать? — Саша чувствовала, как начинает закипать. — А то хочу сказать, что не всем нужен Чайковский и Тициан, кому-то хватает частушек и лубочных картинок. И вторых во все времена было больше. Тогда Саша встала и ушла к себе в комнату. Спорить она никогда не умела, да и не хотела начинать, но от слов Марка остался неприятный осадок. Не принимало сознание этих слов. Нет, Марк Константинович, чушь все это. Люди, которым хватает частушек и лубочных картинок, привыкли к простому и настоящему. К «Девчатам», к «Девушке без адреса». Те, кто большой ложкой черпают суррогат нынешних медиа, из другого времени. Из нашего, пластико-фанерного. Это люди, выросшие на поклонении условным единицам и на таком понятии, как «модно». Им говорят, что гнусность — это модно, и они ей восхищаются. А если и понимают все, то все равно кивают, поддакивают. Что они, рыжие что ли? Страшно быть не в стаде. Немодно.