Моя маленькая

Он быстро шел от служебного входа телецентра к гримерной. Не хотелось никого видеть, не хотелось ни с кем говорить. Было муторно. Жутко болела голова, в которой отдавался каждый шаг. Болела спина. Вообще, казалось, в организме нет ни единого места, не отзывавшегося глухой ноющей болью. Зачем он поперся к Жорке вчера? Уж сколько раз зарекался не жертвовать сном. Без сна нет человека. Его уж точно нет. Прошли те времена, когда он мог подняться в шесть, наскоро выпить кофе, полтора часа добираться до тетра в другой конец города, с десяти до двух проторчать на репетиции, до девяти вечера сидеть в эфире радио, потом заскочить домой, перехватить что-то на бегу, а после до четырех утра зависать в клубе, развлекая богемную молодежь. Сейчас на такие кульбиты его не хватало. Всему свое время. Благо, теперь этого и не требовалось. Теперь ему не нужно было с утра до утра носиться по городу, предлагая себя заштатным театрам, тон-студиям, режиссерам и кабакам, чтобы свести концы с концами. Теперь все было совсем иначе. Теперь за ним выстраивалась очередь. Правда, времени на сон больше не стало. Вместо репетиций и эфиров на радио появились кино-смены, по пятнадцать, семнадцать, а то и двадцать часов. Вместо подработок в клубах — вечерние эфиры. Вместо халтуры по озвучке теперь были корпоративы, благотворительные вечера, различные церемонии, интервью, реклама, да много еще всего, о чем сразу и не вспомнишь. Вот и выходило, что существенным образом ничего не поменялось, а время шло, моложе он не становился. И однажды, здраво рассудив, что при таком ритме жизни его надолго не хватит, он принял решение не пить и не отказываться от лишних часов сна. Если существовала любая, мало-мальская возможность вместо очередного светского сборища остаться дома, он оставался. Оставался и весь вечер лежал на кровати. На обычном жестком матрасе без подушек и одеял. Иногда так и засыпал, а наутро просыпался совершенно другим человеком. Так и нужно было поступить вчера, когда позвонил Жорка. Черт его дернул. Вчера вышел в прокат новый Жоркин фильм. Без помпы. Без премьерного пышного показа в «Октябре» — не того уровня был режиссер, не тот бюджет, да фильм не тот. Очередной проходняк, каких на день по десятку выпускается. Продюсер платил за то, чтобы сняли его девочку. Да не просто сняли, а в паре со звездой экрана. Под девочку был написан сценарий. Такой же пустой, как и сама девочка. Типа история типа любви, сдобренная примитивным пошлым юморком. На экране девочка, не в пример реальной жизни, блистала обаянием, стилем и интеллектом, легко шагая по жизни на высоченных шпильках, складывала по обе стороны от себя штабеля поклонников, одного из которых, разумеется, самого настойчивого, предлагалось сыграть ему. В финале девочка, по законам жанра, оттаивала, в общем, совет да любовь. На съемках никто особенно не напрягался, всем было ясно — не нетленку ваяем. Он выдавал свой стандартный набор гримас и ужимок, а ближе к концу пустил скупую мужскую слезу. Девочка была в восторге. Вот вчера это появилось во всех кинотеатрах, Жорка предложил отметить. Посидеть. Нужно было отговориться, но Жорка канючил в трубку, обещал, что больше никого, кроме них двоих не будет. Просто посидим на заднем дворе. В элитном коттеджном подмосковном поселке они были соседями, ехать никуда не нужно, собираться не нужно. Черт с ним… Они ели шашлык, Жорка его жарил мастерски, потягивали красное вино, смотрели, как солнце медленно опускается за красивое голубое озеро, и говорили. Говорили обо всем и ни о чем. О новых проектах, о бездарных коллегах, о планах. Он уже и не помнил, когда и с кем последний раз случилось так посидеть. Он не любил пустой болтовни, а уж откровенничать не любил еще больше. Не привык. Это, при его образе жизни, было опасно. Нам не дано предугадать, Как слово наше отзовется, — 1 Но с Жоркой он обычно не осторожничал. Вместе они давно работали, лишнего ни в кругу общих знакомых, ни на камеру тот не болтал. Да и сам тихий подмосковный вечер, прозрачная стоячая вода, ясное небо располагали к неспешному задушевному разговору, который затянулся. Затянулся непростительно надолго. После вина был двадцатилетний янтарный армянский коньячок, миндаль, сигары и новые разговоры. В итоге разошлись они в начале четвертого, а в шесть нужно было вставать. И теперь он сидел на низком гримерном стуле с больной головой, и, прикрыв глаза, мечтал оказаться на широком жестком матрасе. Наверное, стоило хотя бы побриться. Ничего, ему шла двухдневная щетина. А вот отекшая рожа никому не идет. Он ждал гримершу и боялся заснуть прямо на этом уродливом неудобном стуле. Интересно, кто сегодня придет? Хорошо бы эта рыженькая, Саша. В лучшие дни ей удавалось лет пять с лица убрать. И вроде ничего особенного не делала, как все… Вот, что значит на своем месте человек. Она бы что-нибудь придумала, чтобы привести в божеский вид его помятую физиономию. Словно в ответ его безмолвной просьбе, она появилась на пороге. — Добрый вечер. Она была, как обычно, в черных джинсах и широкой черной рубашке с закатанными рукавами. В этом виде, со своей квадратной сумкой на плече, она напоминала ему то ли парамедика, то ли телевизионного мастера. — Добрый? — буркнул он, покосившись на нее. — Конечно, добрый. Она улыбнулась и принялась за дело. Саша была аккуратна до патологии. Она с педантичностью хирурга всегда раскладывала в каком-то только ей ведомом порядке свои кисти, непременно подстелив под них чистую салфетку. Ватные диски и палочки всегда доставала только из маленьких индивидуальных одноразовых упаковок. В ее огромной квадратной сумке всегда царил безупречный порядок, а все тюбики, флакончики и коробочки выглядели так, словно были куплены и открыты только вчера. Она была скупа на эмоции, улыбалась редко, никогда не заискивала, работу свою предпочитала выполнять молча, время от времени чуть отходя и окидывая его лицо профессиональным критическим взглядом. Интересно, сколько ей лет? На вид — не больше двадцати. Быть не может. Должна быть старше. Странно, что при такой профессии, сама не красится. Ну и слава богу. Хватает ума не портить то, чем природа одарила. Приятное, чистое юное личико. Такое только утренней росой умывать. Ликом — чистый ангелочек. Откуда это? Чистый ангелочек… Нет, не так… Ликом — чистая иконка. Да. — Ликом — чистая иконка, Пеньем — пеночка… —2 Откуда же это? Вертится на языке. Сейчас, в век компьютерных технологий многие вещи значительно упрощались. Пока Саша велела ему сидеть минут пятнадцать с какой-то гадостью на лице, он достал из внутреннего кармана мобильный и вбил в поисковик строчку стихотворения. Они закончили с гримом. Саша, как всегда, сотворила маленькое чудо. — Неплохо, — заключила она. — Да, отлично просто…

***

Ну, конечно — Цветаева. Странно, что он забыл. Тот день обрывками еще долго всплывал в его памяти. Ему было почти сорок. Он тогда только подписал контракт с федеральным каналом, уже успел появиться на экране в полном метре, то и дело мелькал на телевидении. Узнал, что знакомый режиссер будет снимать фильм по Трифонову, и загорелся. Не звонил. Не просил о встрече. Прислал видео-визитку в общем порядке. И чего блажь в голову ударила? Захотел сам себе доказать, что может быть на экране не только авторитетом или альфонсом. Может быть человеком. Способным чувствовать, вызывать сострадание. Режиссер позвонил ему сам, весело басил в трубку: — Ну, ты даешь, Женчик! Это юмор такой? Решил в бедного студента поиграть? Приходи. Жду. Он пошел. Побежал. В ночь перед пробами места себе не находил. Да, пожалуй, студентом он так не волновался. Режиссера он знал давно, еще с институтских времен. Это был один из тех вечно голодных художников, которые снимают уникальные по глубине картины с фигой в кармане. Не гонятся за узнаваемыми лицами, не выбирают коммерческих тем. Именно таким представлялся ему настоящий творец. И именно такие, не снимающие чьих-то жен и любовниц, как правило, выписывают путевки в жизнь никому не известным студентам театральных училищ. В день проб творец смотрел на него уставшими разочарованными глазами. Не орал, не делал замечаний, просто махнул рукой и так же устало произнес: — Все, достаточно. Потом отвел его в сторонку и тихо начал говорить: — Женчик, без обид, но ты ведь сам все понял. Мне местечковый драматург нужен, понимаешь? Существо жизнью забитое, коллегами унижаемое, с дочерью-Дауном. Местечковый драматург, а не вышибала в ночном клубе... Ну, вот в этой сцене, он смотрит на гостей как? Жалко, затравленно, а ты? Да можно было бы взглядом убивать, там бы пятнадцать трупов лежало! Нет, Женчик, без обид… Да уж какие обиды… у вышибалы-то. Таким обижаться не положено. Им обижаться нечем. Это говорил не радийный программный директор-самодур, это сказал человек, в которого он верил, чьим мнением дорожил, чьими фильмами засматривался. Он шел по коридору, когда услышал: Ландыш, ландыш белоснежный, Розан аленький! Каждый говорил ей нежно: Моя маленькая!2 Он не сразу заметил девушку, взобравшуюся на высокий подоконник, с гитарой в руках. Пела его несостоявшаяся партнерша. Невысокая, худенькая, такая же, как вот эта рыженькая, с чистым хрустальным голоском. Он уже спустился на один лестничный пролет, а звук все еще эхом долетал до него. Божьи думы нерушимы, Путь — указанный. Маленьким не быть большими, Вольным — связанными.2 Он посмотрел этот фильм. Много позже после выхода. Увидел, что значит смотреть затравленно — жалко, беззлобно, вглядываясь в лица сквозь толстые стекла очков. И понял — он никогда так не сможет. Он может достоверно ненавидеть, бесстрастно убивать, искусно обольщать, но никогда не сможет так посмотреть. Тогда, в тот самый день, он вышел из студии, сел в машину и выехал на шоссе. Он ехал куда-то по инерции, проезжая знакомые дома и перекрестки, потом так же, по инерции, вошел в подъезд и поднялся на третий этаж. Опомнился, как только увидел на пороге Ирку в домашнем халате. — О, собственной персоной… можно было и переводом. Он поднял на нее глаза и молча застыл на пороге. — Жека, ты чего? Что стряслось? Она втянула его в квартиру и быстро убежала на звук какого-то шипения на кухне. — Ну и что? — спокойно спросит она, когда он будет сидеть за столом на кухне с большой чашкой чая в руках. Ирка стояла у плиты и осторожно переворачивала котлеты на сковороде. — Есть хочешь? — спросит она, между прочим, и, не дожидаясь ответа, поставит перед ним тарелку с жареной картошкой и котлетой. — Ну и что? — так же спокойно повторит она, когда сядет рядом с ним за стол. — Мало ли, что он сказал. Мало ли тебе за всю жизнь говорили? Есть такое понятие, как «типаж». Ну, что я тебе объясняю… Вот я никогда не сыграю Грейс Келли, будь хоть трижды талантливой.