Моя маленькая

Ирка была права — Грейс Келли ей никогда не быть. В ней все было слишком. Слишком высокий рост, слишком крупный овал лица, слишком пухлые губы, слишком широкие плечи, слишком полные бедра, но его это не смущало. Он женился по любви. Наверное. Ну, а как еще назвать то ощущение, когда кроме нее как будто нет никого на свете? Его ни минуты не смущало, что, уже будучи парой с Иркой, он проводил каждую субботу на так называемых мальчишниках — этакий локальный вертеп, устраивающийся на даче одного из однокурсников, того, что побогаче. Там, уже хорошо захмелев, он уединялся в одной из комнат с какой-нибудь первокурсницей, сидевшей весь вечер у него на коленях. Нет, это, разумеется, не измена. Есть Ирка, и есть все остальные. Он женился на ней просто потому, что не представлял рядом с собой никого другого. Из всех многочисленных интрижек, пассий, девочек на ночь, она была единственной, с кем ему виделось будущее. Общее будущее. Она ждала его из армии, привозила в часть самодельный «Наполеон» на его день рождения, бегала по трем работам, пока он учился в институте, переписывала для него лекции, пока он валялся в больнице с двусторонней пневмонией, изобретала какие-то невообразимые рецепты, когда в холодильнике оставался только один резиновый окорочок и помидор «с бочком». Потом, когда родился Динька, она по пять раз за ночь вставала к кроватке, аккуратно брала сына на руки и, стараясь бесшумно ступать по старой скрипучей паркетной доске, выходила за дверь и часами укачивала ребенка, сидя на холодной коммунальной кухне. Сейчас, глядя на нее, он не понимал, что чувствует к этой женщине, с которой они прожили бок о бок шестнадцать лет, просто с ней рядом становилось уютно и удивительно тепло. Видя ее, он всякий раз понимал, что вернулся домой. Он не променял бы ее и на десять Грейс Келли. Он и не менял. Он всегда возвращался. Из всех гастролей, загулов, из всех гостиничных номеров он всегда спешил к ней. Она просто не хотела понимать, что они очень рано поженились — ему было девятнадцать, он еще не перебесился и вообще… При его образе жизни, в принципе, невозможно хранить верность одному человеку. Он крутился как белка в колесе, хватался за любую работу, делал все, чтобы вырваться из порочного круга выматывающей, беспросветной нищеты. Должен же он как-то расслабляться? Как можно оставаться верным семьянином, когда торчишь в клубе до четырех утра за пультом, а рядом, в нескольких метрах от тебя, на низком мягком диване сидит хорошо врезанная студенточка с хмельным блеском в глазах, в короткой обтягивающей кожаной юбке, ноги — от коренных зубов… может он себе позволить поддаться искушению? Он поддавался. Или ему поддавались. Возможно, все дело было в его природном обаянии, возможно в специфической незаурядной внешности, а может в умении разговорить даже камень — язык у него был хорошо подвешен, он щедро сыпал комплиментами, вворачивал цитаты поэтов и драматургов, иногда читал строки собственного сочинения. Таяли не только студентки, но и солидные дамы, бизнес-леди, коллеги по работе. Потом, в театре, его заметил Борис Аверьянов — именитый столичный режиссер, ищущий для своего нового фильма об афганской войне свежие лица. Аверьянов позвал его на роль главы отряда моджахедов. Счастью не было предела — его первая главная роль в полном метре. Строго говоря, это был первый его фильм, до этого он появился на экране в минутном эпизоде. А тут — главная роль, и у кого! Аверьянов снимал картину-шок, картину-откровение, слишком жестокую, слишком натуралистичную, слишком смелую. Для усиления эффекта присутствия он выбрал принципиально новый для того времени формат — под документ. Это сейчас, в век компьютерных технологий, никого не удивишь ни реками крови, ни зверствами на экране, а тогда… Тогда это было жутко. Режиссер ставил себе и актерам задачу показать войну максимально честно, без героически-пафосных бросков на амбразуры, без солдат, лежащих в окопах в идеально чистой форме, без гипертрофированного надрыва и квасного патриотизма. Отсматривая готовый материал в монтажной, он был абсолютно уверен: они работают «на полку». Что с морально-этической, что с социально-политической точек зрения фильм Аверьянова был непроходным. Да и контекст времени играл свою роль — всего год прошел после первой чеченской кампании. Обезумевшие матери все еще мыкались по Чечне, пытаясь найти хоть какой-то след пропавших без вести сыновей. Все еще велись переговоры по обмену пленными. Еще летели специальными бортами в Россию цинковые гробы. Парадоксально, но чем яснее он понимал, что фильм, скорее всего, не увидит свет, тем с большей отдачей работал. Да и вся группа пахала на пределе человеческих возможностей. Кино-смены начинались в шесть утра, а заканчивались за полночь. В кинотеатры картину предсказуемо не пустили, но, учитывая авторитет Аверьянова в медийной среде, по федеральным каналам несколько раз показали. Так фильм ушел в народ. Его записывали с телевизора, скупали на развалах у ларечников, передавали друг другу затертые до невообразимого состояния кассеты, и без того отвратительного качества, а когда, спустя почти шест лет, вышел DVD-диск, цифры продаж за первую неделю оставили далеко позади все самые популярные и долгожданные новинки. Посмотрит его и Ирка. К тому времени они переехали из коммуналки в съемную квартиру, дождавшись пока Динька заснет, она запрется в спальне, а через два часа выйдет оттуда с опухшими красными глазами и дрожащим голосом произнесет: — Женька, это же для тебя писали… Он и сам это знал. На тот образ работало все: и его хищная внешность, и тихий низкий тембр, а какой абсолютной, искрящейся ненавистью наполнялся его ледяной взгляд, когда он убивал на экране тех, кто пришел на его землю… В финале его герой погибает — ему перерезает горло русский командир роты. Ирка сидела за кухонным столом и рыдала взахлеб, а он капал корвалол в стакан и разводил его минералкой, приговаривая: — Дуреха… ну какая же ты все-таки дуреха. Живой я, Ириш, живой, видишь? Здесь, с тобой. После этого начнется совсем другая жизнь — ему будут присылать сценарии, звать на телевидение, предлагать проекты. Времени в сутках станет категорически не хватать. Его начали снимать параллельно сразу в двух сериалах. Сейчас, оглядываясь назад, тот бесконечный марафон казался ему самым счастливым временем в его жизни. К тому моменту разогнали их уютную маленькую радиостанцию, вещавшую на коротких волнах. Они со своим другом, Темой Рудневым, и еще несколькими ребятами со станции придумали проект — «Carpe Diem». Название предложил Артем. Ему оно тогда показалось странным. — Кто вообще знает, что это значит? — пожимал плечами Самиров. — Кому надо, тот знает, — многозначительно изрек Тема. Только потом он поймет, как Темка оказался прав. Гораций говорил: Пока мы говорим, уходит завистливое время: лови момент, как можно меньше верь будущему.1 Иными словами «живи настоящим», «цени каждый миг». До чего же это было верно! Они буквально жили на съемочной площадке и получали удовольствие от каждой минуты работы над этой программой. Это было что-то вроде кружка по интересам. Никто тогда даже не задумывался, за сколько проект можно продать — мыслей таких не возникало. Им вызвался помочь один сериальный режиссер, работа кипела: они снимали и юмористически обыгрывали истории из жизни. Сюжет мог быть реальным, абсурдным, фантастическим: свадьбы, похороны, устройство на новую работу, экзамены в университете, ремонт машины, встреча выпускников, конфликты с родственниками. Окружающий ежедневный быт — вот лучший сценарист. Эпизодные сценарии писал Темка, еще были осветитель, монтажер, режиссер и Витя Епишев — человек-оркестр. Он был звукорежиссер, видеоинженер, художник оформитель и отдел по связям с общественностью — искал съемные квартиры, в которых были отсняты первые выпуски. В кадре были только они с Темой. Двое во всех лицах. Их герои были узнаваемы, самобытны и уникальны, каждый имел свое лицо, тембр, привычки, характер. Кем они оба только не перебывали: врачи, бабушки-пенсионерки, учителя, прапорщики, студенты-ботаники, гопники, телеведущие, участковые. Бюджет — копеечный, реквизит — из того, что под руку попадется, костюмы собирали по друзьям и знакомым. Он часто брал для своих героинь Иркины платья. Работали на одном дыхании, забывалось все: и усталость, и голод, и перманентное безденежье. Само название уже задавало определенный тон, которого они придерживались, ухитряясь делать живой, яркий, настоящий проект, не скатываясь в пошлость и примитивизм. Ему тогда подумалось, что «живи настоящим», это не только про ценность каждого мгновения, жить настоящим значило говорить о том, чем ежедневно живут миллионы людей этой страны. Пилотный выпуск отнесли на московский канал МТК. Генеральный директор, уже долгое время пытавшийся как-то оживить эфирную сетку, расценил, что хуже точно не будет, и воткнул их между «Спортивным каналом» и «погодой», самое мусорное время. Через месяц, когда можно было подвести хоть какой-то промежуточный итог, оказалось, что у «Carpe Diem» самый высокий рейтинг, а многие и вовсе начали переключаться на третьесортный канал каждую субботу только ради нее. Программу в эфире оставили, заключили контракт еще на девяносто выпусков. Впервые в его жизни появилась какая-то, может и очень зыбкая, но стабильность. Дела шли неплохо, подтянулись рекламодатели. Пришлось в кадре ненавязчиво ставить этикеткой к камере то нужный майонез, то кетчуп, то курить в ролике правильные сигареты. Они с Иркой перебрались в свою квартиру, сделали ремонт. У Диньки наконец-то появилась своя комната. Почти пять лет он не думал о том, что завтра его семье будет нечего есть. Они работали, жили, и были счастливы. Потом пресловутая стабильность начала медленно, но вполне осязаемо таять. МТК не выдержал конкуренции и, в конце концов, прекратил вещание. Перспективный проект перекупил другой канал, второй по значимости в стране. Но, с новым статусом пришли и новые требования. Теперь они были уже не вольными художниками, а обычными сотрудниками, втиснутыми в жесткие рамки формата. Это на МТК они были спасителями, здесь на их место выстраивалась очередь, о чем им не уставали напоминать. Сценарий каждой серии теперь утверждался руководством, им указывалось, какие фразы можно произносить с экрана, а какие нет, финансирование то и дело пытались порезать. Все это, разумеется, отражалось и на команде. На съемочной площадке то и дело возникали ссоры, в основном из-за какой-нибудь мелочи, вроде потерявшегося предмета реквизита, или запоротой сцены, а чаще всего вообще без повода. Периодически начинались выяснения отношений в стиле «кто в семье главный?». Еще пару лет они продолжали работать по инерции, а потом ему позвонили и предложили шоу, поставленное специально под него. Перспективы «Carpe Diem» на тот момент стали еще более зыбкими, предложение он решил принять. Тем же вечером поехал к Темке, чтобы сообщить о своем решении. Тот разговор он потом долго будет прокручивать в памяти, думая о том, можно ли было иначе? Стоило ли что-то сказать, сделать, повести себя по-другому? От этих мыслей становилось нестерпимо тошно. В конце концов, он зарекся копаться в прошлом, а все вопросы на этот счет решительно пресекал. Ни пресса, ни знакомые, ни Ирка не знают, что тогда произошло. Темка сначала ему не поверил. Он как-то неопределенно усмехнулся и похлопал его по плечу. — Звездой эфира решил заделаться? Самиров молчал. С Темкиного лица тут же слетела ухмылка, шутливый тон сменился недоумением. — Да ты что, Женька? Сейчас все бросить? Только крысы с тонущего корабля бегут! — А ты что предлагаешь? С кораблем на дно? Или до старости прыгать по экрану с накладными носами и сиськами? — Городочники прыгают — никого не смущает. — Ты так же хочешь? Вперед нужно смотреть. — Это дерьмо — «вперед»? Да тебя же, как девку, пользуют! Тогда он вскочил со стула и схватил Руднева за грудки, но ударить не смог. Слишком много в его жизни было связано с этим человеком. Вместе они прошли огонь и воду, а медные трубы не смогли. Пользуют, значит, на меня есть спрос. Вслух он этого не произнесет. Он просто молча развернется и уйдет. С того самого момента они станут друг для друга чужими людьми, словно не было общих радийных эфиров, не было ночей на студии, не было работы, от которой глаза светились азартом. Очень просто оказалось перечеркнуть десять лет жизни — двадцатиминутным разговором. Тогда страдать и рефлексировать времени не было, нужно было ехать на съемки, сроки поджимали. Некоторое время грело ощущение собственной нужности. Роль у Аверьянова была счастливой случайностью, а сейчас что-то предлагали лично ему. Очень скоро это ощущение разобьется о неприглядную реальность. Тогда, оказавшись в новой студии, ему очень отчетливо станет заметна разница между «проектом» и «продуктом». То, в чем ему теперь предлагалось участвовать, было продуктом. Продукт назвался «Московские кухни» и был прародителем всех нынешних постановочных шоу — безвкусной жвачки для необремененных мозгом. Сколько себя помнил, он всегда пытался сохранить обратную связь со своей аудиторией. На радио он иногда зачитывал письма постоянных слушателей. Передавал приветы, зная, что потом получит нагоняй от программного директора — здесь вам не семейный междусобойчик. Потом, когда началась работа на телевидении, они с Темкой выкраивали часы для встреч с фан-клубами, раздавали автографы. Он прекрасно знал и видел тех, для кого он работает. Кто в здравом уме и трезвой памяти будет смотреть подобное, представить не получалось. Если ему при словосочетании «московские кухни» вспоминались общие праздники с соседями по коммуналке, одолженные у соседей соль или молоко, Иркин вишневый пирог и мамин борщ, то у создателей продукта ассоциации были совершенно другие: склоки, сплетни, поножовщина, вынесенное на многомиллионную аудиторию и детально продемонстрированное грязное исподнее, будни даже не социального дна, а каких-то гротескных ублюдков. Пошлость, похабщина и мерзость, иными словами дерьмо, как лаконично выразился Темка. Это было уже не творчество. Это был конвейер. Конвейер, ежевечерне поставляющий на миллионы реальных российских кухонь порцию дерьма. Съемки проходили блоками, два-три раза в месяц, а в день снималось по шесть-семь передач. Однако, вопреки логике, потребителей продукта оказалось много, цифры говорили сами за себя. Пипл хавал. Контракт продлили. Что происходило, он не понимал. Отказывался понимать. То ли стремительно менялось время, а он за ним не поспевал, то ли всем людям разом отключили внутреннего цензора, чувство вкуса и элементарную брезгливость? Как случилось, что в стране, где совсем недавно поэты собирали стадионы, теперь потребляют подобные продукты? Да как потребляют — с жадностью, с причмокиванием, просят добавки. Первое время эти мысли его изводили. Он делился ими с Иркой. Она вечером, на их собственной новой кухне, садилась напротив него и брала его за руку. — Так всегда было, ты разве не знал? Ты говоришь «стадионы», а что такое стадион в процентном соотношении к остальным, тем, кого на этих стадионах не было? Да возьми хоть наш подъезд, пройдись по этажам, много вспомнит вашего Горация? А подробности интимной жизни соседей интересуют всех. — Всех? — Многих. В конце концов, дальше заниматься самоедством было невозможно. Он постарался следовать основному принципу психологии: если не можешь поменять ситуацию, поменяй отношение к ней. Замечательно, что в этом мире есть талантливые, принципиальные, не идущие на компромиссы с совестью, нищие подвижники искусства, но, как выяснилось, он не из их лагеря. Все эти высоколобые рассуждения о настоящем творчестве хороши ровно до тех пор, пока у твоего ребенка есть зимняя обувь, или деньги, чтобы ее купить. Если его чему-то и научило нынешнее время, так это тому, что он живет в эпоху культа денег. Да, на них нельзя купить талант, нельзя купить дружбу, нельзя купить искренность. А вот квартиру, чтобы не мыкаться по съемным углам, купить можно. Можно купить в Подмосковье загородный дом со всеми удобствами и перевезти в него родителей. Можно купить машину, которая будет ездить, и под которой не придется часами лежать в свои редкие выходные. Можно оплатить отцу операцию на коленном суставе и сложную многомесячную реабилитацию в приличной клинике, а не надеяться на чудо в муниципальных лепрозориях. Можно круглый год покупать Диньке фрукты. Да много чего еще можно. Он варился в этом бесконечном хаосе. Вокруг него появлялось все больше случайных людей, минутных знакомых, женщин. Он всегда имел успех у женщин, даже будучи нищим студентом, а уж теперь… Ему вешались на шею, и грех было этим не воспользоваться. Его многочисленные поклонницы переходили все возможные рамки и приличия, и здравого смысла. Каким-то непостижимым образом они узнавали его телефон, звонили Ирке, молчали в трубку, закатывали истерики, подбрасывали проклятия в почтовый ящик. Она терпела. Никогда не опускалась до семейных сцен с битьем посуды и визгом на три этажа. Он в душе радовался, что его жена воспринимает все так, как и нужно воспринимать подобную блажь. Его жена… его замечательная жена относилась к тому редкому типу мудрых женщин, которые все понимают и не задают вопросов. Он даже не заметил, как она все больше и больше замыкалась в себе. Они почти перестали разговаривать. Ирка обращалась к нему, только если дело касалось Диньки: нужны новые кроссовки, нужно забрать с каратэ, нужно отвезти к бабушке. В один прекрасный день она сняла телефонную трубку разрывающегося в коридоре телефона, а минут через пять вошла в комнату, где они с Динькой строили шалаш, и сказала: — Все, Самиров, я больше не могу. Он тогда не воспринял это всерьез, отшутился, поцеловал ее в макушку. Подумаешь, истеричка сумасшедшая… Мало ли их таких было? Что трагедию разыгрывать? Через день он уедет на съемки, а вернувшись через три дня, совершенно случайно застанет ее в дверях с большим серебристым пластиковым чемоданом. Он купил его для Ирки, когда они впервые в своей жизни поехали заграницу — в Ригу. — Что это значит? Где Денис? — спросит он. Она тихо ответит: — Денис у моих родителей. Хорошо, что ты приехал сейчас — не придется передавать ключи. Она положит ключницу на тумбочку и выйдет за порог. — Ира, постой, так нельзя, — он схватит ее за руку. Она обернется и устало посмотрит на него. — Это правда. Так действительно нельзя. Он не верил, что это надолго. Не могло такого быть. Они не существуют по отдельности, это же очевидно. Даже хорошо, что она уехала — отдохнут друг от друга. Ирка успокоится, придет в себя. Вернется, в этом он не сомневался. Когда на студии происходили какие-то забавные курьезы, он про себя отмечал, что нужно будет потом ей рассказать — вместе посмеются. Но прошло две недели, месяц, второй. Стало ясно, что на этот раз все значительно серьезнее. Она не приезжала, не отвечала на его звонки, не появлялась на работе. В какой-то момент он понял — она больше не вернется. Он открыл глаза с утра и понял, что остался один. Понял как-то пугающе остро и осознанно — больше у него никого нет. Ему не к кому прийти со своими проблемами, не с кем поделиться радостью, не с кем поругаться. В тот день он поедет к ее матери. — Явился? — скажет теща, увидев его на пороге. Скажет без злобы, скорее с какой-то досадой. — Долгонько собирался. А Иры нет. Они с Динькой в магазин пошли. Подождешь? Он хотел остаться и подождать. Он не видел сына уже почти три месяца. — Нет, Елена Аркадьевна, не могу сейчас, — он достанет из кармана черную ключницу и протянет ей. — Вот, передайте Ире. Пусть домой возвращаются. Я уеду. Он снимет квартиру в доме напротив, и следующие полгода будет наблюдать, как его сын идет с утра в школу из окон своей кухни. Потом переедет в элитную московскую новостройку. С охраной на въезде во двор, с консьержем в холле, с чистыми лифтами, с цветами на подоконниках в подъезде, с личным парковочным местом. В красивую, глянцевую, просторную квартиру, с большим коридором и высокими потолками. О такой они с Иркой мечтали, когда ютились на восемнадцати метрах втроем. А что теперь? Теперь, стоя посреди своих почти двухсотметровых хором ему захочется завыть в голос. Он поговорит с Иркой, станет забирать сына на выходных. Динька спросит, почему они теперь живут в разных местах, а он не сможет ответить. Буркнет под нос: — Так бывает, — но потом взъерошит его волосы и бодро скажет, — зато у тебя теперь два дома. Разве плохо? Сын задумается. — Хорошо, наверное. Его позовут на первый канал. Он уйдет, не задумываясь, но перед этим решит вспомнить, что это такое, когда делаешь что-то настоящее. Тогда и отправит видео-визитку тому режиссеру. И вот, чем все кончится. Он отставил тарелку и взглянул на свою бывшую жену. — Не кисни, — улыбнется она в ответ, — все еще будет хорошо. — Ты мне еще про сорок лет расскажи, в которые жизнь только начинается… — Нет, не буду. В сорок лет жизнь не начинается. У актера уж точно. Но, знаешь, я почему-то в тебя верю. Верю так, как никогда не верила в себя. Ему захочется взять ее за руку и сказать: послушай, мы поторопились. Оба поторопились, но еще ничего не поздно. Этого он не сделает. Он встанет из-за стола, поцелует ее в висок и поблагодарит за обед. — Ириш, вот, — уже в коридоре он вытащит из бумажника несколько крупных купюр и положит на тумбочку под зеркалом. — Жень, если тебе нужно поговорить, я могу позвонить вечером, — растерянно произнесет она. — Не нужно, спасибо…