Моя маленькая

Старинный московский особняк на Остоженке, когда-то купеческий дом, а сейчас один из самых дорогих частных закрытых клубов Москвы. Никаких вывесок, никаких названий. Со стороны Остоженки только непрозрачные окна из матового белого стекла — единственное изменение, на которое со скрипом, после большого количества занесенных в разные кабинеты пухлых конвертов, согласилось Мосгорнаследие. В остальном фасад был отреставрирован с ювелирной точностью, строго по фотографиям и эскизам Кекушева. Новый владелец мнил себя продолжателем дела московского купечества. Создал в ампирном особняке девятнадцатого века элитный клуб «для своих». Вход — по клубным картам, ну или по звонку самого владельца. Последнее случалось крайне редко. Как правило, серебряная визитница с матовыми черными карточками всегда лежала во внутреннем кармане «купца», и, при необходимости, из нее извлекался один из толстеньких, приятных на ощупь, пластиковых прямоугольников, на обратной стороне которого, на капиллярной полосе, золотым Мон Бланком тут же писалось имя нового владельца. В заведении была роскошная кухня, удовлетворяющая самому взыскательному вкусу. Здесь можно было заказать все, от паназиатской лапши до клубники Арно. Никого не смущало, что штат из пяти шеф-поваров со всего света большую часть дня потягивал коллекционное вино и разгадывал кроссворды, а готовили они всего для пятнадцати членов клуба, появляющихся здесь поочередно, в разное время, и весьма эпизодически. Удовольствия должны быть дорогими. Сегодня свое шестидесятипятилетие отмечает один из видных членов клуба, господин Азаров, барыжащий алмазами ажно с восьмидесятых. Торжество устраивала жена предпринимателя — Лина. Она и выбрала Самирова в качестве ведущего вечера, а сумму озвучила такую, что пришлось задвинуть на задний план пару интервью и сериальные съемки. Сегодня за столом сидели персонажи, одетые haute couture. Никаких малиновых пиджаков. Ни у кого нет стволов за поясом, ни у кого нет в багажнике спортивной сумки, набитой баксами. Вместо стволов теперь секьюрити — вежливые парни в смокингах, вместо спортивных сумок — счета на Кайманах. А он снова заполнял паузы между тостующими и подачей горячего. Тридцать лет прошло, а выходило, что ничего не поменялось, разве что ценник. Он безумно хотел курить, поэтому, после того как закончились официальные заздравные речи, и гости растеклись по уютным междусобойчикам, он поднялся на второй этаж и, по большой арочной галерее, дошел до зимней крытой веранды. С наслаждением затянувшись, он прикинул, сколько еще будут длиться эти посиделки, и решил, что сможет уехать часа через два. Возвращаясь, он на несколько минут остановился в самом дальнем арочном проеме и посмотрел вниз — она танцевала. У господина Азарова был довольно занятный музыкальный вкус: весь вечер тосты гостей оттеняла ненавязчивая клезмерская музычка, плавно перетекшая под вечер в ритм-энд-блюз шестидесятых. Она танцевала со своим клерком. Заразительно и грациозно кружилась с ним по залу под чарльзовскую «Hit the road». Он заметил ее почти сразу, как только вошел в зал — слишком инородно она выглядела на фоне персонажей, так он про себя прозвал местную публику. В ней все было утонченно, изысканно, хрупко. Она была похожа на мираж. Казалось, еще мгновение, и она просто растворится в воздухе, но клерк, который был все время рядом, держал ее за руку, что-то шептал на ухо, обнимал за талию, а она не исчезала. Белая кожа, без единой веснушки. Ведь так не бывает у рыжих. Точеные щиколотки и запястья. Бледно-розовые тонкие губы. И глаза… большие, горящие, цвета осенних листьев. Она почти не улыбалась и с неподдельным интересом смотрела на окружающих. Наверное, так же всматривается в экспонаты посетитель, впервые оказавшийся в кунсткамере. Он не мог назвать ее красивой. Слово это не имело ничего общего с той странной магической аурой, окутывающей ее. Так изображают художники античных богинь — отрешенных от всего сущего, взирающего на материальный мир со своей недосягаемой высоты. Он не сразу узнал ее. Понял, кто перед ним, только когда они встретились взглядами. Она смотрела на него, словно извиняясь за свое присутствие здесь. Он почти лишился дара речи. Происходящее не укладывалось в голове. Девчонка, которая запудривала его физиономию перед камерами, в неизменных черных джинсах и рубашке, со старушечьим пучком на затылке. Немногословное, амимичное, безэмоциональное, почти бесполое существо и это небесное создание — один человек. На ней было струящееся зеленое платье, красиво открывающее плечи, подчеркивающее едва наметившуюся грудь. Вот и скажи, что не одежда красит человека. А в старушечьем пучке прятались тяжелые густые рыжие локоны, теперь закрывающие поясницу. Всю сознательную жизнь он предпочитал шикарных женщин, не стесняющихся того, что они женщины, знающих себе цену, умеющих себя подать. Она не была шикарной, она была роскошной. Это как разница между дорогим и ценным. Ей не нужно было себя подавать, ей нужно было просто быть. Все. Он одергивал себя, старался не пялиться так откровенно, но она, словно специально, постоянно оказывалась в поле его зрения, а может это он все время искал ее глазами. Когда стихла музыка, она что-то шепнула своему клерку и направилась к лестнице. Она медленно поднималась по каменным ступеням, а он спрятался в небольшой нише, в конце галереи. Стук ее каблуков, словно тиканье секундной стрелки. Он слышался все ближе и отчетливее. Она подошла близко-близко и сразу же заметила его. — Евгений Александрович, — она вздрогнула, на мгновение закрыла глаза и облегченно вздохнула, — вы меня напугали. Странно, что он ее не узнал сразу. У нее на лице, как и всегда, не было ни грамма косметики, хотя глаза… С ними она что-то сделала, они стали ярче что ли. Что так ее изменило? Распущенные волосы? Платье, в котором она похожа на женщину, а не на подростка? Что с ней произошло? Он вышел из ниши и подошел к ней ближе. На ней не было килограмма бриллиантов, как у типичных представительниц этого террариума, только какая-то тонкая цепочка на шее. Она могла бы обойтись вовсе без украшений, они ей были не нужны, от нее самой исходил мягкий, теплый свет. Никакой суеты, никаких неловких движений. Она не шла по каменному полу, а плыла по воздуху. Хрупкие плечи, тонкие запястья, изящный наклон головы. Грация, легкость, женственность. Этому где-то учат, или с этим рождаются? Откуда это все взялось у нее? Он протянул руку и прикоснулся к ее запястью. — Что… что случилось? — она отступила на шаг. Он не пил, или все-таки… Да, было. Бокал белого вина за здоровье юбиляра. Но не от него же плыло в глазах. Нет. Это она. Ее близость. Ее свет. И это странное ощущение легкости, почти невесомости. А потом… что было потом? Сколько времени прошло? Ему казалось, что всего лишь пара мгновений. Что произошло за эти несколько секунд? Она его отталкивала. Хотела оттолкнуть, но ей было трудно стоять, и она вцепилась в его плечи. Она закашлялась. Она захлебывалась кашлем, ее губы посинели, а ее свет превратился в прожигающий озноб. Он крепко держал ее за талию, боясь, что она потеряет сознание. — Что… Саша… Что мне сделать?.. Она не могла говорить, вместо ответа она сунула ему маленькую вечернюю сумочку, болтавшуюся у нее на локте. Он одной рукой расстегнул замок и, не глядя, перебирал содержимое. Телефон, салфетки, пудреница, еще что-то… он вытащил на свет то ли какой-то флакон, то ли баллончик. Саша тут же выхватила его и, обхватив губами, сделала быстрый глубокий вдох. Они стояли в глубине галереи. Он слушал, как успокаивается ее сердце, утихает сухой кашель, а потом увидел бегущего к ним клерка. — Саша! Сашенька, что произошло?! Клерк подбежал к ним и, не обращая на него внимания, схватил ее за плечи. Он опустил руку и отошел. — Марик, — произнесла она одними губами. — Саша, милая, что случилось? Пойдем, пойдем на улицу… Клерк быстро снял с себя пиджак, накинул ей на плечи и приобнял. Они медленно пошли к веранде и, проходя мимо, клерк тихо шепнул ему «спасибо».

***

— Ты что творишь-то, мудак? Что? Бабы кончились? Славкин старенький Лексус бодро бежал по предрассветному, еще пустому центру. Он смотрел в окно на поднимающийся от Москвы-реки розовый туманный рассвет. — Мне-то, надеюсь, не будешь свистеть, как девочку от приступа спасал? Славка обернулся к нему и заорал: — Совсем мозги высохли?! Тормоза сорвало?! Он откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. — Славик, ты на дорогу смотри, хорошо? — произнес он, не открывая глаз. — Да ты уясни, болезный, что одного слова, да что там слова, взгляда Азарова достаточно, чтобы ты исчез, ясно? Перестал существовать. Физически. Чтобы тебя просто больше не было. И меня вместе с тобой. — При чем здесь ты? — При чем, действительно? Не я ведь его гостью в углу зажимал. Но, понимаешь, есть люди, которых такие нюансы не занимают. Ты хоть знаешь, кто она? — Гримерша со студии. Славка хмыкнул. — И что она там делала, гримерша? Там случайных людей не бывает. — Не знаю. — Достал ты меня, Самиров, — выдохнул Славка, — по самое «некуда» достал. Он открыл глаза и обернулся к своему директору. — Славик, а ты дом достроил? Куда ты там съезжаешь-то? На Боровское? А машину забрал уже? Майбах GLS? Широко. Мы, когда с тобой в девяносто шестом встретились, у тебя, по-моему, девятка была, да? Мокрый асфальт? Славка удивленно зыркнул на него. — Вот оно что? Облагодетельствовал, значит? А где мы с тобой в девяносто шестом встретились, не припоминаешь? Так я напомню: на заштатной догнивающей станции, когда ты на хер никому не нужен был. А передачку вашу кто пробил? А от кого у тебя две трети твоих контрактов? За выяснением отношений он не заметил, как они подъехали к его дому. Понял это, только когда машина остановилась у знакомого подъезда. Славка щелкнул кнопкой на руле и разблокировал двери. — Знаешь, Жека, — тихо сказал директор, не глядя на него, — ты не забывай: деньги, они ведь только живым нужны.