Моя маленькая

Саша лежала поверх покрывала на кровати в своей детской комнате. Она не спала здесь с тех пор, как к ней переехал Марк. Даже когда они ссорились, она, выйдя вечером из ванной, шла в спальню родителей и ложилась ему под бок. Уже через несколько минут он, сквозь сон, утыкался лбом в ее плечо. Сегодня она прошла сюда в полузабытьи, как только переступила порог дома. Туфли скинула уже здесь, в комнате, и упала на кровать, не раздеваясь. На кухне Марк гремел какой-то посудой — она попросила чаю. Очень хотелось крепкого чаю с лимоном. Марк. Он испугался сегодня. Да она и сама испугалась, если уж честно. Таких сильных приступов не случалось с похорон отца, а при Марке такого вовсе никогда не было. Он появился в дверях с чашкой чая в одной руке и ее халатом в другой. — Сашуль, снимай платье. Она села и тут же закрыла лицо руками. Господи, почему ж так голова кружится? Уши тоже заложило. Каким-то непостижимым образом она все-таки оказалась в халате. Она это поняла, когда снова оглядела себя, лежащую. Марк поставил чашку с чаем на прикроватную тумбу. — Может, скорую вызвать? — Не надо, сейчас будет лучше… Или не будет. Да нет, должно. Я могу дышать. Все остальное — частности. — Я буду рядом, если что. — Хорошо… Марк осторожно прикрыл дверь, оставив маленькую щелку. В комнате негромко работала стереосистема. Саша попросила включить. Из небольших динамиков под потолком Арбенина читала свои стихи. Ее голос успокаивал. Мне холодно вчера и будет завтра. немая безысходность в ритме боли на муравьиный шест венок лавровый нанизывает в такт, и не вздохнуть. 1 Слова складывались в размытые образы, медленно плывущие перед глазами. Образы были вторичны, как и ритм, и смысл. Важен был сам звук ее голоса. Туземцы живут в горах, а конкретнее — их дома располагаются в ущельях гор. В безопасных отвесных скатах. Я не знаю, кто их научил этой безопасности, но цунами и лавины обходят туземцев стороной. Доходит до того, что они сидят на циновках, курят альпийские травы и наблюдают катастрофу природы, не шевелясь и внешне равнодушно.2 Саша представила себя в маленькой каменной пещере, сидящей в позе лотоса. У ее ног был разожжен огонь, он был так близко, что лицу становилось горячо. Там, вовне, бушевал ураган. Уши закладывало от рева ветра, на сушу одна за другой обрушивались мегатонны холодной соленой воды. Гигантские смертельные волны очищали землю от людей. В воде плавали обломки коттеджных домиков, машины, деревья. Саша этого не видела, но знала, что там, внизу, все именно так. …Там была девушка, с ними… которая как бы была с ними… именно «как бы», но она абсолютно точно отсутствовала. И мне даже казалось, что она к этой компании не относится абсолютно, но в этот момент, когда я об этом подумала, один из, я так понимаю, таких «козырей» этой компании сгреб ее в охапку своей лапищей, ну притянул к себе и тут… меня затошнило…3 Вдруг Саша снова оказалась в особняке на Остоженке. В каменной галерее. Сгреб ее в охапку… Нет, он так не делал. А что он делал? Взял за руку. Попытался поцеловать. А потом? Потом в глазах потемнело. Запершило в горле. Потом все то, что было много-много раз. Противно. Она приподнялась и сделала глоток чая. Марк его зачем-то посладил. Ведь прекрасно знает, что она не пьет с сахаром. Но сейчас это казалось кстати. До чего же хорошо. Нужно позвонить, сказать, что не появлюсь завтра. Саша зажмурилась и снова упала на подушку. И что? Послезавтра тоже не появишься? Так не пойдет. Нужно собраться. Собраться. С этой мыслью она заснула. Проспала почти до трех часов дня. Сначала боялась, что теперь вечером не заснет, будет ночью ворочаться, но весь день ее преследовала какая-то тяжелая, вязкая слабость. Так всегда бывает после приступа. У Саши имелось народное средство на этот случай: посыпать черным молотым перцем банан и сунуть в духовку минут на пять. Съесть, запивая некрепким кофе. Почти сразу отпускало. Она собрала кейс, погладила на завтра блузку и джинсы. Нужно было что-то решить с ужином. Так ничего и, не придумав, Саша бросила на сковороду мороженую овощную смесь и накрыла крышкой. Почти в полной тишине они с Марком поужинали. Когда Саша стала заваривать чай, он осторожно спросил: — Ты на меня не сердишься? Я во всем виноват… — Марик, есть вещи, в которых никто не виноват. С ними нужно просто научиться жить. Она залила заварку кипятком и стала доставать из сушилки чашки. — А твой подопечный молодец, не растерялся. Тяжелая керамическая кружка Марка выскользнула из рук и со звоном распалась на крупные грубые осколки в каменной мойке. — Сашуль, что такое? — Марк подлетел к ней и, взяв за плечи, развернул к себе. — Чашка твоя, — Саша почувствовала, как глаза наполняются слезами. Марк нежно ее обнял. — Ну, что ты… что ты… Ну, на счастье же. Черт с ней, с чашкой. Саша редко плакала. После похорон отца, последний раз она вдруг совершенно по-детски разревелась, когда открыла электронное письмо от девочки Лены с большими серыми глазами, которая прислала ей свои свадебные фотографии. Вроде, все было в порядке, но изводило чувство тревожности и выбивало из колеи ощущение какой-то собственной никчемности. Нужно себя в руки взять! Тебе ведь работать завтра. С ним. Нужно вести себя, как будто ничего не случилось. Он уже и думать забыл, а ты все в истерике бьешься. А что, собственно, случилось? Ну, если уж по гамбургскому счету? Хватил харизматик винца, полез целоваться. Эка невидаль. Знал, что нет рядом ни репортеришек, ни фотографов. Господи, ну почему ж так противно-то? На следующий день, стоя перед дверью гримерки, Саша еще раз, как мантру, повторила: ничего не случилось. Как обычно, коротко постучав, она вошла. — Здравствуйте, Евгений Александрович. Она смотрела прямо перед собой, на его переносицу. Этот трюк она придумала еще в университете — создается полное впечатление, что смотришь человеку в глаза. Самиров кивнул ей в ответ. Он, очевидно, тоже решил придерживаться стратегии «ничего не случилось», как и всегда, растекся по низкому гримерному креслу с выражением крайней усталости от мира на лице. Сашу несколько успокоили привычные рутинные действия: протереть и застелить гримерный столик, разложить инструменты. Все, как всегда, ничего не поменялось. Или поменялось? Что? Саша вдруг поняла, что больше не может с ним говорить, вести свой успокаивающий внутренний монолог. Она беспокойно похлопала себя по карманам джинсов — ингалятор рядом. Уже хорошо. Саша смочила мицелярной водой ватный диск и прикоснулась к его щеке. Пальцы задрожали. Она очистила кожу и легкими движениями нанесла праймер. Рука не слушалась. Саша почувствовала, как ее начинает бить озноб. Самиров молчал все это время, старался не смотреть на нее. Саша отвернулась к зеркалу и сильно сжала правое запястье. Хотела болью заставить судорогу прекратиться, но ничего не выходило. Она осторожно смешала на палитре два тона, для Самирова она брала 005 и 03, взяла спонж и набрала на него крем. Дрожащими пальцами она попыталась дотронуться до кожи, но выронила губку. Спонж упал не его черную футболку, испачкав ткань тональным кремом. В испуге Саша отдернула руку. Самиров вскочил с кресла, и она инстинктивно отступила назад. — Саша, вы боитесь меня? — произнес он севшим голосом. — Я не хочу, чтобы вы боялись. Я… я должен извиниться перед вами… Саша зажмурилась на мгновение и посмотрела на него. — Нет… нет… не нужно, — она почувствовала легкое першение в горле и быстро достала из заднего кармана ингалятор. — Не нужно со мной говорить. Пожалуйста, Евгений Александрович, не говорите со мной. Она поднесла ингалятор к губам и сделала глубокий вдох. Растерянный Самиров взволнованно смотрел на нее. Саша снова глубоко вздохнула. — С-садитесь, Евгений Александрович… Сядьте в кресло. Я… я попробую еще раз. Он снова послушно опустился на стул. — Так, что нам нужно? — Саша взяла в руки палитру. — Нужно выровнять тон. Если проговаривать каждое свое движение, то становится легче. Плевать, что он подумает. Главное — сделать работу. Так, диктуя себе каждый следующий шаг, она привела его в порядок. — Губы… чуть не забыла… губы, — она наложила тонкий слой бальзама и облегченно вздохнула. — Все… все… кажется, получилось. Самиров испуганно посмотрел на нее, потом бросил быстрый взгляд в зеркало. — Получилось. Конечно, получилось, — произнес он.