Моя маленькая

— Вить, дай посмотрю, что на мониторах видно. — Конечно, иди сюда. Она чуть не споткнулась на размотанном по полу кабеле, но оператор вовремя ее поддержал. Невысокий коренастый Витя брал ее за руку, приобняв, подводил к студийной камере, а она не пятилась назад, не заходилась кашлем до посиневших губ, не тряслась, как в лихорадке. Она, казалось, даже не обращала внимания на эти прикосновения. Чуть запрокинув голову, она почти прижималась спиной к Витиной груди. Он хорошо помнил ее глаза, когда дотронулся до ее руки. Отстраненность и удивление. Как ты смеешь?! Именно это он прочел в ее взгляде. Сегодня она, как ни в чем не бывало, вошла в гримерную, поздоровалась, разложила все свои причиндалы. В обычной униформе: черные джинсы, черная рубашка — вечный траур. Все пошло прахом, когда она к нему прикоснулась. Не получалось держать лицо. Все, как в тот чертов вечер. Отшатнулась от него, как от прокаженного. Нет, не со страхом. С отвращением. С плохо скрываемой брезгливостью. У нее, вообще-то, мизофобия, похоже — все по двадцать раз протирает, моет. Странно, что не в перчатках работает. Между ним и грязным столом для нее нет никакой разницы. Нет… нет… не нужно. Не нужно со мной говорить. Пожалуйста, Евгений Александрович, не говорите со мной. Ну, правильно, не говоришь — становишься неодушевленным предметом. Что-то вроде шкафа. Пожалуйста, Евгений Александрович, не говорите со мной. Она почти умоляла. Его, которому девки с института проходу не давали. А на радио что было? Такие, как она, девчонки, на лавочках у подъезда ночевали. Он, конечно, не новый доллар — наверное, кто-то и его не любит, но с его появлением, как правило, все становятся до приторности предупредительными и учтивыми. А она не может скрыть свою неприязнь. Не умеет. Собственно, чего он завелся? Девчонка-гримерша… сопливая совсем. Она же моложе Диньки. Обыкновенная прислуга, а форсу как у комиссарши.1 Он еще раз посмотрел в сторону оператора и сам себя одернул. Ну-ну-ну-ну… зачем же так? Зачем собственноручно равнять себя с Шариковым? Ведь хотел-то всю жизнь другого — пролезть в круг Преображенских-Борменталей. Не вышло. На том вечере она была гостьей, а ты тапером. Вот и весь сказ. Поэтому злишься? Снова на место указали? Еще три дня назад ты ее профессионализмом восхищался, а вчера мечтал, чтобы с этой ярмарки тщеславия она с тобой ушла. Мечтал, оставшись с ней наедине, погрузить пальцы в ее медные космы. Так, то вчера было. Сегодня в ней не было ничего от той, вчерашней. От женщины, рядом с которой дыхание перехватывает и слова забываются. А как она сегодня себя вела? Ни дать ни взять, полоумная. Тоже мне… Кларисса. Да, сегодня он по-настоящему испугался. Вчера не успел. Вчера он даже не сразу понял, что случилось. Сегодня один взгляд на нее, с трясущимися руками, проговаривающую каким-то полубезумным шепотом каждое свое действие, вызывал оторопь. Он старался не смотреть на нее, когда они были вдвоем в гримерной, а сейчас мог разглядывать, не стесняясь. Маленькая, щупленькая. Увидел бы на улице — не заметил бы. Что такого в ней было вчера? Что изменилось сегодня? Да отношение твое изменилось. До этого она была обслуживающим персоналом, к которому, с высоты своего положения, было очень легко проявлять сдержанную симпатию, а вчера вы поменялись местами. Вчера стало совершенно очевидно, кто есть кто. Она здесь не ради денег. Это хобби такое — в народ выходить. Что-то вроде сенокоса у Толстого. Поэтому ни перед кем и не заискивает. — Жень, чуть правее встань. Общий план возьмем, — голос режиссера в наушнике выдернул его из раздумий. — Готовимся, пять минут до эфира. Он мельком бросил взгляд на оператора — ее уже не было.