Моя маленькая

Еще никогда Саша так не радовалась своему выходному дню. Сегодня она с наслаждением проспала почти до полудня, чего почти никогда себе не позволяла. Потом надела халат, не умывшись, позавтракала. Волосы небрежно собрала резинкой. Достала из сумки ежедневник, открыла на странице с закладкой и тут же, не глядя, захлопнула. Бросив толстый блокнот обратно в сумку, она побрела в гостиную и с ногами забралась на диван, на котором и провела почти весь день. Сначала с книжкой, потом включила DVD. Она смотрела «Умирать легко», драму, снятую в конце девяностых. Один из тех редких случаев, когда фильм тех лет можно было не только смотреть, но и пересматривать. Саша его пересматривала тогда, когда хотелось забыться. И забыть. Обо всем и обо всех. Она не могла сказать, что картина ей нравится. Она завораживала. Всякий раз, глядя на то, как Лазарев-младший крепко-крепко обнимает маленькую, худенькую, рыжую Кутепову, приподнимает ее над землей и взволнованно шепчет ей в макушку: — Что случилось?.. Ну, что случилось? Где ты была? Почему тебя так долго не было? Тебя кто-то обидел? Ты плакала? Саша переставала дышать. А потом он, большой, сильный и надежный, легко подхватывал ее на руки и говорил: — Никто не может безнаказанно трогать тебя. Никто не смеет обижать тебя, причинять тебе боль. Никто не смеет даже прикасаться к тебе. Я никому этого не позволю. Господи, как же хотелось быть на ее месте! По сюжету герой Лазарева, человек с искалеченной судьбой, влюбляется в неприметную театральную костюмершу. Влюбляется безумно. И уничтожает всех, кто, словом или делом, ее обижал: директрису детского дома, запиравшую ее в шкафу, ублюдка-бывшего мужа, хама-коллегу, норовящего залезть под юбку. Героиня Кутеповой пугается и сбегает. Глядя на экран, Саша забывала, что это всего лишь кино. Заплаканной, бегущей по лестнице Кутеповой, хотелось крикнуть: "Стой, дура! Никто и никогда больше не будет тебя любить так жертвенно и так беззаветно!" Саша много раз представляла себе свой разговор с этим мифическим Ильей. Нет, она не стала бы закатывать истерику, убегать в слезах и прятаться. Она бы взяла его за руки и сказала: — Послушай, никто… никто и никогда об этом не узнает. Это будет нашей тайной. Твоей и моей. Мы уедем отсюда. Начнем все заново. Мы вместе, больше ничего не важно. Она ясно видела перед собой глаза растерянного, влюбленного, абсолютно зависимого от нее человека. Саша проговаривала про себя свой воображаемый монолог, когда услышала, как Марк открывает дверь. — Привет, — он заглянул в гостиную, — я молока купил. Марк бросил взгляд на экран. — Любовь, морковь и помидоры? А у меня тут коктейль покрепче. Он вытащил из пакета плоскую коробку и бросил ее на диван. — Что это? — недоверчиво спросила Саша. — Киношка с твоим подопечным, — ответил Марк уже из кухни. — Почти культовая, кстати. Саша терпеть не могла подобные титулы. Что значит «культовый»? То, чему поклоняются несколько сотен идиотов? А что, в таком случае, значит «почти культовый»? — Я это смотреть не буду, — Саша брезгливо покосилась на коробку. Марк снова появился в дверях с куском колбасы в руке. — А я тебе и не предлагаю. Там есть сцены, которые детям до восемнадцати лучше не видеть. Саша закатила глаза и поднялась с дивана. Она отлежала ногу и неловко похромала в сторону кухни. — Во-первых, не кусочничай, сейчас ужинать будем. Во-вторых, я уже «немножко» постарше буду. Но смотреть все равно не хочу. В-третьих, прекрати называть его «мой подопечный». — Жалко его, — произнес Марк. — Он ведь талантливый, а разменял себя на пятачки. Саша удивленно обернулась. — Самиров талантливый? — Конечно. Спорить Саша никогда не умела. Не стала этого делать и сейчас. Она поставила на огонь большой сотейник с гречкой тушеной с курицей. Бабуля называла это «гречка по-купечески». Марк вошел в кухню. Он уже переоделся в домашние джинсы и просторную рубашку и продолжал жевать бутерброд. Заглянув под крышку, он с удовольствием повел носом. — Греча с курой? Прелесть… Саша недовольно фыркнула. — Марик, говори, пожалуйста, по-русски. Она внимательно посмотрела на него, жующего, в мятой рубашке, расставляющего продукты в холодильник. Да, этот убивать ради меня никого не станет. Ей вдруг стало стыдно за свои мысли. Господи, ну что за бред, а? Убивать… Этим что ли чувство измеряется? А на меньшее ты не согласна? Ради тебя только убивать нужно? Убивать за любимую — дело, разумеется, благородное, но, может, умение починить розетку и заработать на ужин в повседневной жизни нужнее? Умом Саша понимала, что это так, но не оставляло чувство, что мысли эти — еще один компромисс. Сродни тому, о котором недавно говорила мама: жизнь не из одной любви состоит. Ее не отпускало чувство тревожности. Саша списывала свое состояние на недавний приступ, так раньше бывало. Правда, на второй-третий день отпускало. Сейчас прошло уже пять. Глупо было отрицать действительность. Дело было в том чертовом дне рождения. Саша сама себе удивлялась — как, оказывается, мало нужно, чтобы совершенно ее дестабилизировать. До этого она считала себя взрослой, здравомыслящей женщиной, способной подчинить эмоции разуму, но вот одна дурацкая выходка и все: ей не хотелось на работу, не хотелось идти туда, где до этого играючи проводила по десять часов в день, почти не чувствуя усталости. Все, что раньше давалось легко, теперь отнимало все физические и душевные силы. Садясь вечером в машину, она не чувствовала ног. Она откидывалась на спинку кресла, три раза глубоко вдыхала, включала в магнитоле «Агату Кристи» и поворачивала ключ в замке зажигания. В крохотном пространстве своей машинки, наедине с почти мистическим тембром старшего Самойлова, тревожность слегка утихала. Она стала рассеянной и раздражительной. Пару дней назад устроила Аллочке разнос за то, что та не вернула ей тушь вовремя. — Ты чего это, Сашуль? С цепи сорвалась? — хлопала большими глазами Аллочка. — Нет. Просто надоело зависеть от чужой безалаберности. За всей этой сценой наблюдал изумленный постановщик, проводивший Сашу долгим внимательным взглядом. За себя было стыдно. Ну, что это, в самом деле? Саша даже не была уверена, что Аллочка ее поняла. Тяжелее всего было входить в гримерку к Самирову. Саша мучительно ощущала, как ее тело предает ее: начинали трястись руки, путались мысли, выверенная до автоматизма ежедневная последовательность действий давалась с большим трудом. Накрывал почти кататонический ступор, одновременно начинали гореть щеки и бил озноб. Сам Самиров всегда молчал и старался не смотреть на нее, что придавало неловкости и абсурда и без того глупой ситуации. Выходя за дверь, Саша облегченно выдыхала, брела в комнату для гримеров, плюхалась на стул и в отупении сидела, ни на кого не глядя, минут десять, слово отработала двенадцатичасовую смену. Сил не оставалось ни на что. Саша пыталась взглянуть на все логически, пыталась себя убедить, уговорить. Ну, что происходит? Ты понимаешь, что это ненормально? Тебя что, изнасиловали? Это мелочь, через которую нужно просто переступить. Перешагнуть и идти дальше. Все эти увещевания помогали ровно до следующего вечера. Сначала она хотела поговорить с художником-постановщиком, сказать, что больше не может работать в программе, но тут же отбросила эту идею. Что она скажет? Как объяснит подобные капризы? В конце концов, Саша решила уйти из Останкино. Приняв это решение, она почувствовала, как стало легче дышать. Весь следующий день только эта мысль придавала сил. Стоя вечером перед дверью гримерки, Саша произнесла про себя: Скоро все закончится… Еще совсем чуть-чуть. С этими словами она открыла дверь. — Добрый вечер, Евгений Александрович. Самиров бросил на нее быстрый взгляд и так же быстро отвернулся. Все, харизматик, наш последний раз… Саша быстро, привычными движениями наносила тональный крем. Первый раз за этот месяц ей работалось так легко. — Чуть приподнимите подбородок, — Самиров послушно поднял голову и прикрыл глаза. Саша по-прежнему не говорила с ним. Все это время она про себя напевала: Я сирота, я сирота, Моя закончилась война… 1 Закончив работу, она с удовольствием окинула его взглядом. — Все, Евгений Александрович. Удачного вечера, — она быстро, не раскладывая, побросала в кейс кисти и почти выбежала из гримерки. Радость была недолгой. В тот же вечер, бредя в раздевалку, Саша поняла, что уходить нельзя. Нельзя сбегать. Нельзя показывать свою слабость. С тех пор, как отца не стало, она каждый день училась преодолевать трудности. И банальные — бытовые, и психологические. Да, видеть каждый день потерявшего ощущение реальности быдло-мачо немного сложнее, чем заставить себя спуститься первый раз в метро или зайти в магазин и купить продукты на неделю, но она должна справиться и с этим. Обязана. Выжатая, как лимон, она скинула в коридоре туфли и прошла гостиную. Взгляд упал на диск, оставленный Марком рядом с DVD-плейером. Он ведь талантливый, а разменял себя на пятачки. Ну что ж, раз решила не бегать от трудностей, так может начать с этого?