Моя маленькая

Тот фильм он посмотрел один раз. Никогда не пересматривал потом. Слишком много неприятных мыслей рождал он в сознании. Это же словно вещественное доказательство его несостоятельности. Не смог. Что ж теперь жилку на спичку наматывать, старую рану бередить? Он хмыкнул своим мыслям. Комплексы это, товарищ дорогой-хороший. Комплексы. Тебе шестой десяток, а ты все еще мальчишка, которого во дворе за школой лупили. Он с какой-то мазохистской методичностью будет говорить себе гадости и в некотором роде даже гордиться собой, что имеет смелость не бегать от своих проблем. Быть честным с собой. Мысли эти заставили его вспомнить один из тех дней. Он возвращался из школы, а они ждали его там, всегда в одном и том же месте — где заканчивается школьная аллея. Заканчивается как-то внезапно, вдруг переходит в узенькую тропинку между домами. Он никогда не менял маршрута, прекрасно зная, что его ждет. Никогда не бегал, не прятался. Этим вызывал в них даже некоторое уважение. Они — компашка местных гопников. Ублюдков, всегда нападавших толпой, стадом. О том, что случится сегодня, он знал. На большой перемене их заводила, Кич, подошел к нему, сплюнул под ноги и весело бросил: — Готовься, недомерок. Они били, наслаждались его беспомощностью, забавлялись. С ухмылками, с шуточками, с выдумкой. В тот день мама, открывшая ему дверь, с порога громко в голос заохала. Сокрушалась о левом, почти заплывшем, глазе, о порванном школьном форменном пиджаке, порывалась пойти к участковому. А отец сказал: — За себя нужно драться. Конечно, нужно, кто ж спорит? Только он был один, а их было четверо. И каждый здоровее его раза в полтора. Тогда отец отвел его в местную секцию каратэ. Там полненький узкоглазый китайский болванчик, в белом кимоно, с вышитыми красным шелком иероглифами просил называть его учителем, и постоянно говорил ему, что нужно убрать ярость и ненависть, что они мешают думать, мешают принимать решения. Он не понимал, какие решения нужно принимать, когда тебе ломают руки и выбивают глаза? Нужно бить. Нужно ударить так, чтобы Кич больше не поднялся. Он был уверен, что теряет здесь время. Их просто много, а он один, чему его научит этот колобок? Чем он ему поможет? А потом он увидел, как пухлый, казалось, совсем без мышц, китайский болванчик уделывает на ковре здоровых крепких ребят. Многие из них были здоровее Кича и гораздо моложе самого болванчика. Тогда он стал прислушиваться к каждому слову учителя, ловить каждое его движение, пытаться понять все витиеватые и, на первый взгляд, бессмысленные фразы. Нельзя мстить, нельзя нападать, можно только защищаться. Сознание должно быть пустым. Больше ничего вокруг. Нет врагов, нет союзников, нет побед, нет поражений. Ловкость и увертливость одолевают грубую физическую силу. Мягкость и податливость обращают натиск врага против него же самого, используя его силу для его уничтожения. А потом, когда он снова встретил Кича и его ублюдков, он вдруг понял, что значит пустое сознание. Он кожей ощутил главное — исчезло чувство собственной беспомощности. Теперь, неизвестно откуда, он знал, что делать, куда смотреть, как двигаться. Потом, после всего, он помнил, как к ним пришла мать Кича, как кричала, как грозилась, как отец выставил ее за дверь. Как после этого Кич воровато косился на него и больше не решался его трогать. Тогда он дал себе обещание, что никогда не станет таким, как они, никогда не станет самоутверждаться за счет чужой слабости. Своему обещанию он пытался следовать в школе, в армии, в институте. А еще пустое сознание много раз выручало его потом, в жизни. В голове прояснялось, сразу становилось понятным, что важно, а что — нет. В такие моменты он чувствовал себя практически неуязвимым. Но, видно, побороть комплексы до конца невозможно. Нет-нет, а иногда ему вдруг казалось, что он субтильный пятнадцатилетний мальчишка, один против четырех ублюдков. Он никогда не пересматривал этот фильм. Не стал делать этого и сейчас. Передвинул ползунок проигрывателя на тот момент, когда приятным высоким голоском начинала петь его несостоявшаяся партнерша. Ландыш, ландыш белоснежный, Розан аленький! Каждый говорил ей нежно: Моя маленькая!1 Он сидел на полу, с ноутбуком на коленях, запрокинул голову и слушал, прикрыв глаза. Потом он перебрался на диван и задумчиво посмотрел на стоящую на тумбочке фотографию. На фото был он шестнадцатилетний. Красивый мальчишка с острым подбородком, копной темно-каштановых вьющихся волос и глазами, открытыми всему миру. Времени с тех пор прошло столько, что порой идентифицировать себя с этим изображением просто не получалось. Это была увеличенная виньетка с выпускной фотографии. При нынешних возможностях это ничего не стоило. Таких фотографий ему сделали штук пять, кажется. По одной такой стояло на прикроватных тумбочках каждого его обиталища. Именно это слово он предпочитал. Никогда не говорил «дом». Дома у него не было. Были две квартиры и загородный особняк, а дома не было. Дом — это же там, где тебя ждут, куда хочется возвращаться. Со стороны могло показаться, что это какое-то высшее проявление тщеславия — любоваться собой перед сном, но все было гораздо проще. Глядя на это фото, он вспоминал, что когда-то, очень давно, он был живым человеком, способным чувствовать, сопереживать, удивляться… И удивлять. Вот, что осталось, то осталось. Удивляешь по сию пору. Больше всех себя самого. Ну чего ты к этой блаженной полез? Связался черт с младенцем. Или бабы кончились? В голове зазвенел истерично-визгливый Славкин голос. Он инстинктивно поморщился. Бабы… И определение Славкино. Сам он никогда не употреблял этого слова. Терпеть его не мог. Что это вообще значит — бабы? Что-то пошловатое, нагловатое, примитивное. Почти третьесортное существо. Разве его мама подходила под это определение? А Ирка? Нет. Никогда у него не было баб. Рядом с ним всегда были женщины. Умные и дурочки, успешные и не очень, самодостаточные и зависимые, но всегда — красивые женщины. А она? Ей и определения не подберешь. Тогда она была женщиной. Молодой, красивой, желанной… Такой непохожей на себя сегодняшнюю — маленького, испуганного рыжего воробушка. Ходит вправо, ходит влево Божий маятник. И кончалось все припевом: «Моя маленькая!»1