Моя маленькая

Выходной. Первый за месяц. Впервые за три недели он дома. Никуда не едет. Даже с утра. Даже на два часа. Никому не звонит. Ни с кем не встречается. Он проспал почти до одиннадцати, а теперь просто лежал на любимом жестком матрасе и смотрел в потолок. Сказал бы ему кто-нибудь двадцать лет назад, что это станет его самым желанным досугом… Сегодня должен был приехать Динька. Не смог. Позвонил, извинился, сказал, что сегодня ничего не выйдет, а он, к своему стыду, обрадовался. Даже не так — облегченно выдохнул и надеялся, что Динька этого не заметил. Собственно, разбудил его именно Динькин звонок. Он поговорил с сыном, нажал кнопку отбоя и снова рухнул на подушку. Заснуть уже не пытался. Он пытался вспомнить, когда они виделись в последний раз. Виделись вне контекста. Не на чьем-то дне рождения или каком-то ежегодном празднике. В июле. Динька собирался в Карелию и заскочил перед отъездом. Они играли в бильярд, курили сигары и пытались вести непринужденную беседу. Получалось плохо. Он спросил, как они собираются праздновать Иркин юбилей. — Поедем на дачу с семьей, ты же знаешь, — ответил Денис. Он, в самом деле, знал. Последние двадцать лет все Иркины дни рождения проходят по одному всем известному сценарию: ее сестра, успешный московский ресторатор, устраивает для Ирочки роскошный ужин в своем загородном доме. С осетриной и коллекционным вином. Он спросил походя, чтобы поддержать разговор. И, тем не менее, ответ его удивил. Едем на дачу с семьей. У его сына есть семья, а он тогда кто? Динька ответил не задумываясь, без эмоций. Не желая задеть или обидеть. Ответил так, потому что это для него естественно. Динька сам так считал. Есть они — семья. И есть он. Когда это случилось? Разве он исчез из жизни сына после того, как они с Иркой разошлись? Разве не к нему Динька пришел со своей первой любовью? Разве не благодаря ему Динька поступил во ВГИК? Разве не он нашел сыну педагога по актерскому мастерству и сцендвижению? Разве не он оплачивает все Динькины потребности и хотелки с рождения до сегодняшнего дня? Нет, нельзя так думать. И, тем более, говорить. Он помогает своему сыну. Это ведь естественно. Разве не для этого он когда-то пошел на компромисс с самим собой. Ведь другой цели у него не было. Только, чтобы его близкие, семья, ни в чем не нуждались. И что теперь? …на дачу с семьей… Не сложились у него отношения с сыном. Глупо отрицать очевидное. А все почему? Да потому что он из раза в раз совершал типичную ошибку родителя-самодура — пытался обстругать сына под себя. Вот я в твои годы… Да плевать ему на тебя в его годы. Чем попрекнуть вздумал? Тем, что ему не нужно по съемным углам мыкаться? Себя за кусок хлеба продавать? Можно просто жить. Искать себя. Все верно. Все ясно. А вот точило глубоко внутри сомнение… Искать себя… Ему почти тридцать один год. Четвертый десяток. Когда себя найти собирается? Да и собирается ли? Хорошо звучит — «помогать». Помогать в чем? Взрослый мужик. Не дурак, не увечный. Конечно, он знал и про Рейгана, и про Крэнстона, нашедших себя сильно позже тридцати, но это ни минуты не убеждало. Да и, если уж совсем откровенно, не похож его сын на ищущего, скорее — на бездельника. Рейган до президентства и диктором работал и в актерстве пробовался, Крэнстон до признания в куче ширпотреба переснимался. Чтобы себя найти, нужно ведь искать, делать что-то. Вот, может, случись ему поработать часов по пятнадцать в день, как этой, рыженькой, Саше, поиски себя резвее бы пошли? Господи, она-то здесь при чем? Пример тоже… Самиров потер глаза. А чем плох пример? Вот уж, воистину, кто себя нашел: занимается делом, которое знает и любит. В котором лучшая. А ведь тоже искала, наверное. Шанти говорила, она по образованию то ли лингвист, то ли филолог. Вот, интересно, кстати, как она к этому пришла? Как она, при такой индифферентности ко всему миру, выбрала себе работу с людьми? Для нее, вроде, и люди-то не существуют. Одно слово — блаженная. Интересно, что же сделал клерк, чтобы до нее достучаться? Дракона убил? Да в детстве, небось, дружили. Были соседями еще со школы. Он ей портфель до дому носил. Дружили… А она способна дружить? Никак не выходило представить ее в какой-нибудь забегаловке, в кругу подружек, перемывающих кости общим знакомым. Ну, строго говоря, это и не дружба. Это ее суррогат. Друг — это тот, кому можно позвонить среди ночи и попросить помощи, а он примчится хоть с края земли. Обязательно примчится. И ты для него сделаешь то же самое. Не задумываясь. Такое, вроде, только в книжках осталось. Или в правильных советских фильмах. Много у тебя самого таких друзей? Да ведь рыженькая именно это и сделала. Шанти попросила, а она пришла на студию. Бросила прежний образ жизни вольного художника, работу, на которой ни от кого не зависела, давних клиентов, и пришла сюда — по гримеркам бегать и в подмосковных весях промерзать. Вот как вчера — сидит за спиной оператора, наблюдает, поглядывает на монитор, а сама втягивает голову в плечи и руки прячет в рукава куртки. Нахохленный рыжий воробей с синими губешками. Собственно, поэтому он и попросил прерваться — азаровский день рождения вспомнил. Да и Шанти, сидевшая напротив в шелковой блузке и босоножках, чуть звенеть не начала. После обеда он отдал ей свою куртку — сил не было смотреть на это. Спасибо, Евгений Александрович. Как у нее это получалось? Она произносила его имя-отчество, словно оскорбление. Правда, весь съемочный день пробегала по площадке в его пуховике. Гордость гордостью, а холод холодом. Он устал от этой дурацкой ситуации. Устал от недосказанности. Нужно было с ней поговорить, объясниться. Если бы она только согласилась выслушать. Если бы ее не начинал бить озноб, стоило ему заговорить. Бред какой-то… И что бы стал объяснять? Что не рассчитывал отпор получить? Что первый раз на блаженную нарвался? Интересно, а с клерком у нее как? Или еще не было ничего? От этих раздумий вдруг затошнило. Стало противно от самого себя. Она же ребенок совсем. Хотя… Если они с Шанти учились… тридцатник почти, а выглядит так, как будто еще вчера сочинение по «Войне и миру» писала. Ну почему при мысли о ней из него постоянно прет какая-то примитивная злоба на всех и вся? На себя, на нее, на клерка этого… Марика… Вот ведь, запомнил… Он месяц не мог запомнить, как зовут его инструктора по вождению, а это имя запомнил. Дело было не в имени, а в том, как она его тогда произнесла — дрожащими губами, еле слышно, как молитву. В последний вечер на студии она как-то пободрее казалась. Улыбалась даже. Может клерк замуж позвал? А хоть бы и позвал. Если так, то молодец Марик. Такими не разбрасываются. Какими «такими»? Что ты знаешь-то о ней, кроме того, что ее от тебя трясет? А потом он вспомнил вчерашние съемки. Шанти напротив него на продуваемой летней веранде. Зубы стиснула, так что, скулы побелели. Сидит, хлопает блестящими глянцевыми глазками — как у мягкой игрушки — с пушистыми наращенными ресницами. Он вдруг, всего на мгновение, представил перед собой другие глаза — цвета осенних листьев. Горящие. Завораживающие. Он развернул руку Шанти, чтобы не было видно длинных ногтей с черным маникюром, и прикоснулся губами к раскрытой ладони. — Алечка, одно твое слово, и я никуда больше не уйду… — Стоп! Снято! — Роднянский плотнее запахнулся в пальто. — Можем ведь, когда хочем.