Моя маленькая

Он вытащил из кармана шпильку. Обычную старушечью шпильку. Такие были у мамы. Были еще и парадно-выходные — с перламутровыми бусинами, ими мама украшала свой начес-улей, они хранились в маленькой гжельской шкатулке, а такие, обычные, валялись по всему дому. Он повертел ее в пальцах, а потом снова спрятал в карман и застегнул его на молнию. Весь следующий день он мотался по каким-то делам. Предполагалось, что группа сегодня отдыхает, но он весь день подчищал хвосты. С утра они писали озвучку, потом спортзал, потом Славик с какими-то очередными проектами. А в десять вечера, сев в машину, он стал искать по карманам сигареты и опять наткнулся на эту шпильку. Она весь день попадалась ему под руки, и всякий раз, находя ее в кармане, становилось как-то спокойнее. Вот и сейчас, он курил и держал ее на ладони. Я, что, влюбился? Он с чувством затянулся и усмехнулся своим мыслям. Ну ты даешь, Жека… Самому-то не смешно? Бес в ребро что ли? Нет. Не «бес» это. Другое. И он это прекрасно знал. Давно понял. Боялся себе признаться и от робости прятался в пошлость. И злость эта первобытная тоже от этого знания. Вот произнёс, и легче стало. Почему? Ну почему сейчас? Когда наелся до оскомины, когда все перепробовал, когда, казалось, уже не способен ни на что, кроме снисходительного пренебрежения. И что… что теперь делать? Он гонялся с Панамерой по Новой Риге. Мальчишка давно его задирал — настроения не было. Хотелось в тишине посидеть. Подумать. Ему-то, в отличие от этого студента-заочника, было о чем. Собственно, с этой целью он и поперся в Павлово глядя на ночь. Конечно, было проще остаться на Ордынке, но за городом у него мозги лучше работали. А мальчишка наглел — на повороте подрезал прямо перед носом. Да, чтоб тебя, мудак! Поиграться хочешь, малыш? Ну, давай поиграемся, только потом тихо отвалишь, ладушки? Он уже давно в такие авантюры не ввязывался — мозги на место встали. Он сам и за руль-то старался не садиться по возможности. Да и такие мальчики, что коробка с сюрпризом: может под парами, а может под кайфом — себе дороже. Но тут вдруг нахлынул какой-то подростковый азарт. Они гонялись по пустому шоссе, попеременно оставляя друг друга позади. В конце концов, парнишку он уделал, хотя студентская пижонская мыльница помощнее его старичка будет. Он благодарно хлопнул ладонью по рулю своего Mercedes GLS. Ну-ну… Можешь еще. И я, оказывается, могу. Мажор, конечно, мог на движке сэкономить. Поставить на красивую погремушку литра два дизеля — оскорбление для такой машины. Да нет, вряд ли, слишком резвая. У него самого тоже похожая игрушка имелась — тут в павловской подземке грустила. Он тогда не скупился, начинил по максимуму, а из гаража выкатывал раз десять за три года. Обиженный студент притопил и очень скоро исчез за горизонтом, а он не спеша въехал в поселок и через десять минут уже парковался во дворе своего дома. Его загородное обиталище представляло собой воплощённый футуристический хай-тек. Ничего общего с привычными павловскими замками и башенками. Его дом, нечто среднее между космическим кораблем и сиднейским оперным театром, не вписывался в тамошнюю архитектуру — стоял на отшибе, рядом с лесом. На первом этаже, посреди кухни-столовой-гостиной был камин, такой же необычный, как и дом: над круглым каменным очагом возвышалась медная труба, ее раструб к потолку становился все уже, пока не скрывался в крыше. Он развел огонь в очаге, плюхнулся в глубокое кожаное кресло и с наслаждением затянулся. Он мечтал об этом моменте весь сегодняшний день. Хотел мысли в порядок привести, а в голову всякая ересь лезла. То и дело в сознании всплывали ее испуганные глаза и дрожащий голос. Пожалуйста, Евгений Александрович, не говорите со мной. Он вышел на веранду, глубоко вдохнул прохладный и чистый павловский вечерний воздух. Куда ты лезешь, а? Захотелось напоследок пылкой страсти урвать? Он быстро себя одернул. На какой «последок»? Чай, не семьдесят тебе… Он вообще-то не был склонен к рефлексии, о прожитом вспоминал с благодарностью. Это путь. Это опыт. Без прошлого не было бы настоящего. А чем плохо его настоящее? Все то, о чем мы так долго мечтали. Он шел к своему настоящему долго, тяжело, муторно. Пахал, как проклятый, закусив удила. Вырвал. Зубами выгрыз. Нет, случалось — и его меланхолия прибивала. Он становился колючим, резким, дерганым. Да, теперь есть все, что можно купить за деньги. И что? Слава? И что? А случись завтра сдохнуть? И что? Что останется? В такие дни он вспоминал маму, смотрящую «Экипаж». Мама видела этот фильм раз пятьдесят, и каждый раз, во время сцены взлета самолета, по пятам которого несется огненная буря, она хваталась за сердце. Всякий раз, глядя на лицо Жженова крупным планом, напряженное, покрытое испариной, произносящего в рацию: «Только не молчи, дорогой, говори. Говори… каждое свое движение…», по щекам мамы катились крупные слезы. Сейчас модно — фильм-катастрофа, фильм-экшн … А это был фильм-подвиг. Подвиг человеческого характера. Вот у него будет хоть одна такая роль? Шестой десяток, а ему все влюбленных дурачков несут. Правда, долго самоедством не занимался — времени на это не оставалось. Поплакала, и будет. Да, не Гвидо Орефиче, не Владислав Шпильман, и что? У каждого свой путь. Но последние пару месяцев не отпускало какое-то давящее ощущение своего возраста. Странное. Тягостное. А рядом с ней оно становилось острее. Ты еще моложе кажешься, если я около.1 Да при чем здесь «моложе»? Мало на него вешалось Динькиных ровесниц? И, чего греха таить, случалось и пользоваться моментом. Если уж совсем откровенно, он иногда даже позволял себе думать, что этим девочкам он интересен сам по себе. Вне контекста из итальянского шмотья, немецких машин и семизначных гонораров. Было ведь дело — он без всего этого мог любую приболтать. А уж нынче, с его жизненным опытом, умением говорить и слушать. С внешностью брутального мужика, прячущего глубоко внутри, специально для тебя, чуткого влюбленного. Тут было другое. Эти девочки были с ним из одной эпохи. Той, которая живет категориями успешности, рынка, коммерции, спроса-предложения. Она была из другой… Той, где переписывали от руки Пастернака, где театральная премьера становилась событием, где при знакомстве смотрели в глаза, а не на марку часов, той, где радовались собранию сочинений Конан Дойля, а не пластиковой коробочке с яблоком. В той эпохе снимали фильмы, потому что существовал запрос общества, и под этот запрос писали сценарии, а не под очередную папину пустышку с деньгами. Он был старше на четверть века, а рядом с ней становился замкнутым неуклюжим подростком. Она же казалась какой-то недосягаемо мудрой. Она была счастлива без постоянного самоутверждения. Ей было комфортно с собой. Это ли не счастье? Она была абсолютно самодостаточна, и это завораживало. Все внешнее для нее или не существовало вовсе или попадало в ее мир после строгой тщательнейшей поверки — вкусом, временем, качеством. Каждый божий день он наблюдал за ней исподволь и открыто. Она никогда не играла — не умела этого делать. Уж что-что, а искренние эмоции людей он видел насквозь — профессия обязывала. А еще она умела улыбаться. Не ему — осветителям, монтировщикам декораций, операторам. И улыбалась чарующе, светло, как улыбаются дети. В ней удивительным образом сочеталась детская трогательность и какая-то, не по годам, осознанная цельность. В одну и ту же минуту ее хотелось защищать и оберегать и вдруг казалось, что она может вынести все — ей хватит для этого воли. Каждый день она была рядом. По десять-двенадцать часов на расстоянии вытянутой руки, но, стоило поймать ее взгляд, между ними вырастала невидимая, но вполне осязаемая стена. Стена из ее отчужденности. Ей удавалось смотреть с сосредоточенным безразличием. Так смотрят на непрокрашенный забор, на кусок недоразмороженного мяса… на полуфабрикат… На что угодно, но не на живого человека. И, черт бы ее побрал, ему хотелось… до безумия хотелось быть Мишей. Мишей, с пузцом, седеющей проплешиной, в растянутом свитере. Мишей, с которым она садилась за стол, чьим шуткам улыбалась. Ладно, Женек, не боись… Все прошло, пройдет и это. В твоем положении такие кандибоберы — непозволительная роскошь. Соберись! Он прошелся по веранде и похлопал себя по щекам. Соберись. Завтра снова к станку.