Моя маленькая

С трех лет Саша училась жить со своей болезнью. К пяти научилась ее контролировать. Она была тогда совсем ребенком, но научилась. Что это значит? Значит теперь, в тридцать, она научится жить и с другой болезнью. Опыт есть. Главное — понимать природу вещей. Не бегать от фактов. Ей хочется внимания человека, которого до недавнего времени для нее не существовало, который ничем не располагает к себе, более того — временами ведет себя по-скотски. Что это, если не болезнь? Этакий вариант стокгольмского синдрома. Ничего. От этого не задыхаются, не умирают. Проблема была в другом: в отличие от астмы, лекарства от этой болезни она не знала. Может его не существовало вовсе. Здравый смысл? Да, наверное. Но когда видишь, как харизматик перед камерой сжимает в своей руке тонкие шатохинские пальчики, здравого смысла не существует. Включается нечто иное — досада. Досада от непричастности. На перерывах эти двое попеременно бросали друг на друга мягкие, чуть смущенные взгляды. «Случайно» касались друг друга кончиками пальцев за обедом. А иногда, уйдя подальше от группы, болтали вполголоса до того мило, что у Саши начинало сводить скулы. Она настойчиво старалась не замечать этого воркования и от души надеялась, что ее подчеркнутое безразличие незаметно окружающим. Не замечать получалось не все. Однажды, уже после съемок, харизматика окликнула ассистентка. В это время он сидел на диване в холле отеля, а уставшая Шатохина дремала у него на плече. Он раздраженно шикнул на девушку и прижал палец к губам. Ассистентка тут же осеклась, подошла к нему на цыпочках и протянула какие-то бумаги. Как ни старалась, Саша не могла оторвать глаз от его встревоженного быстро брошенного на спящую Шатохину взгляда; от осторожных, боящихся потревожить, движений; от губ, что-то быстро и нервно шепчущих назойливой ассистентке. — Свою ждешь? — Миша вырос из ниоткуда. Он тащил на плече огромный кофр с камерой и что-то неаппетитно жевал. — Жду, — не поворачиваясь в его сторону, ответила Саша. Миша проследил за ее взглядом. — Любовь-асисяй… — Пойду, соберусь, — быстро бросила Саша и побрела в свой номер.

***

— Нет, не то, — Саша отложила блоттер с чем-то навязчиво цитрусовым, — мне бы что-нибудь посвежее. Такое, знаете, поокеанистее. Девушка-консультант задумалась. — Может вот это? — она брызнула на блоттер из какого-то флакона со стенда Armani. Саша поднесла благоухающую бумажку к носу. — В общем-то, направление верное, но воды побольше. — Еще больше воды? Девушка терпеливо ходила с ней по парфюмерному салону почти сорок минут, и сейчас, кокетливо приложив наманикюренный пальчик к подбородку, явно что-то перебирала в уме, потом вдруг неуверенно произнесла: — Кажется, знаю… Она призывно махнула рукой и куда-то торопливо зашагала, напевая под нос: «вода, вода, кругом вода». Они оказались у стенда Bvlgari, уставленного стильными круглыми флаконами, чем-то напоминающими капли воды. — Вот, — девушка вручила ей блоттер. В мгновение Саша вновь оказалась на крыльце модного подмосковного отеля, кутающаяся в чужой легкий и теплый пуховик. — Ну как? От волнения Саша даже не сразу ее услышала. Стоя рядом со стендом, сжимая в руках надушенную бумажку, она вспомнила глаза харизматика. Глаза влюбленного мужчины и жаркий сбивчивый шепот: Алечка, одно твое слово, и я никуда больше не уйду… Растерянная консультант осторожно поинтересовалась: — Тут воды хватает? Саша вынырнула из своих мыслей. — Да. То, что надо. Как это называется? — Аквамарин. Сидя в машине, Саша нетерпеливо разорвала слюду на коробочке с круглым флаконом-каплей и брызнула себе на запястье. Я с ума схожу? Марк вернулся бодрый, загорелый, полный впечатлений. Восторгов Саша не разделяла. К Италии относилась предвзято, в Риме была один раз — летала на спектакль с Фридеманом Фогелем, пробыла там три дня, после чего клятвенно решила, что ноги ее больше здесь не будет. Очень хотелось увидеть немецкого премьера-красавца на сцене. Если бы удалось поймать билеты на спектакль с Фогелем в его родном Штутгарте, Саша ни за что в жизни не полетела бы в Рим, но Штутгарт-балет публиковал составы спектаклей едва ли не за три дня до события — ни билет не купить, ни визу не сделать. А вот о гастрольных выступлениях было известно почти за полгода. Около месяца она упрашивала Марка взять недельный отпуск. Дядя, от широты души, дал аж четыре дня — готовился важный процесс. Три дня она бродила по узким шумным путанным итальянским улицам под палящей жарой, которую белокожая Саша не переносила, и удивлялась новому для нее ощущению, вернее отсутствию каких-либо ощущений. Несмотря на памятники архитектуры аж первого века, она абсолютно не чувствовала атмосферы этого вечного города. Добил ее, в конечном итоге, странный и неприятный эпизод в одном из уличных кафе: пока Марк отлучился в туалет, к ней подошел бойкий улыбчивый официант и спросил, готова ли она сделать заказ, Саша сказала, что еще подумает, после чего горячий итальянский юноша улыбнулся во все свое стоматологическое великолепие и игриво провел кончиком пальца по ее скуле. Саша опешила и посмотрела на официанта с такой смесью удивления и брезгливости, что он быстро и молча скрылся в недрах заведения. Всю дорогу в отель Саша возмущалась, а Марк, кажется, ничего особенного в этом не увидел. — Горячий темпераментный народ, у них так принято. Не входи в раж… — Принято? Принято быть хамами? Да я понятия не имею, что он делал этими руками, которыми касался моего лица. Этот эпизод подвел жирную черту под Сашиным отношением к итальянцам. Марк приехал со стандартным набором туриста: коллекционной бутылкой Лимончелло, кожаной сумкой ручной работы и очередной, уже пятой по счету, карнавальной маской. Саша запрещала их вешать на стену, было в них что-то пугающее. Бесполезные слепки чужих лиц стопкой, каждая в своей коробке, пылились в шкафу. Сашу больше интересовали шампуни от Guam, которые она просила купить в фирменном магазине, чтобы наверняка. Наказ Марк выполнил. Они ужинали — по случаю Саша приготовила пасту с морепродуктами, которую они запивали легким белым вином. Марик фонтанировал какими-то рассказами, забавными историями из поездки. Саша делала вид, что слушала. Хотелось постоять под душем минут двадцать, а потом добраться до кровати и закрыть глаза, а она сидела и делала вид, что слушает, машинально улыбалась там, где нужно было улыбаться, даже пыталась поддерживать разговор. Саша вспомнила, как героиня одной книги говорила: «я вдруг поняла, что люблю его». Они с парнем кажется куда-то ехали, он держал ее одной рукой за коленку, другой крутил руль, подпевал автомобильному радио, ветер красиво развевал его волосы, и вдруг она поняла, что безумно его любит. Тогда Саше эта фраза показалась абсурдной. Вот так, вдруг, по щелчку, взяла и полюбила. Разве это возможно? А сегодня, глядя на человека, сидящего напротив, с аппетитом евшего ею приготовленный ужин, на того, кто почти семь лет живет с ней под одной крышей, Саша поняла, что не любит его. И не полюбит никогда. Если бы такое было возможно, это уже бы произошло. Саша никогда себя не обманывала — с первого дня она ничего не чувствовала к нему. Потом «ничего» сменилось интересом, потом благодарностью. Она надеялась привыкнуть. Живут люди и без любви. Ей почти удалось, и, если уж совсем честно, будущим летом она собиралась, наконец, ему уступить, ответить согласием на его предложение. Марк позвал ее замуж в их третий Новый год. Тогда Саша сказала, что еще рано, не нужно торопиться, поживем-притремся. Марк согласился, но с того момента не переставал канючить, что все должно быть, как у людей. Сегодня она поняла, что ее никогда не перестанет раздражать его манера бросать полотенце на край раковины, она никогда не привыкнет бесконечным звонкам и долгим телефонным разговорам прямо посреди ужина, никогда не отучит его оставлять свои рубашки где угодно, только не вешалке в шкафу. Это, разумеется, не трагедия для настоящего чувства, но чувства не было. А еще она не может больше к нему прикасаться. Вот так. Просто и быстро. Неделю назад у нее была семья, ну, пусть подобие семьи, а сегодня и его не стало. — Ты чем-то расстроена? Случилось что-то? — Марк отложил вилку и внимательно посмотрел на нее. — Да нет, устала просто, — Саша потерла глаза и вдруг почувствовала едва уловимый аромат от запястья. Ей захотелось расплакаться. Снова от досады. — Марик, ты прости, я пойду спать. С ног валюсь. — Конечно… Конечно, иди. Саша стояла и смотрела на себя в зеркало, упершись руками в края раковины. Все, как обычно. Бледная кожа, уставший взгляд. Ни рогов, ни клыков не выросло, а она казалась себе чудовищем. Мерзость вы, Александра Ильинична. Человек на тебя семь лет убил, пока тебе было удобно — молчала. А теперь что? Извинишься? Можно сломать жизнь и извиниться? И что дальше делать думаешь? По звезде экрана сопли в уголке пускать? Господи, ну почему все так? Саша залезла в теплую воду и попыталась все здраво обдумать. Что значит «сломать жизнь»? Не нужно брать на себя много. Марку тридцать всего. Молодой, красивый, успешный. Разумеется, он еще будет счастлив. За этими размышлениями Саша вдруг поняла, что думает об их расставании в совершенном времени. Что же получается, для нее это уже свершившийся факт? Нет, так нельзя. Нельзя в секунду все разрушать.