Моя маленькая

Они вернулись из элитного подмосковного отеля, перебрались в павильон. Павильон построили в здании бывшего московского завода то ли каких-то станков, то ли каких-то деталей. Каждое утро Саша тащилась с Делегатской на Перовский проезд, а оттуда — в Останкино. Она садилась в машину, доставала из сумки флакон-каплю и брызгала себе на запястье. Папа объяснял, что не всегда можно сразу увидеть причину болезни. А иногда непонятно, что делать, даже если причина известна. Порой бывает, что устранить ее просто невозможно. В таком случае лечение может быть только симптоматическое. Вот, как у нее: устранить проблемы в генетике нельзя, можно только снять острую фазу приступа. Это не вылечит, но позволит жить. В случае с харизматиком ровно то же самое. Даже не видя его, Сашу изводили мысли, донимала постоянная меланхолия, душила тревожность. Для снятия этих симптомов существовали Антонио Лучо и запах моря, запертый во флакон-каплю. От этого сочетания почти физически становилось легче. Когда они оставались наедине, по-прежнему все пространство небольшой гримерки наполняло душное напряжение. Оба молчали, оба прятали глаза, оба делали вид, что ничего не происходит. И оба хотели оказаться где угодно, только не здесь. А в одно прекрасное утро у нее сломалась машина. — Аккумулятор, Сашуль, — констатировал Марк, повернув ключ в замке зажигания. — Тебя отвезти? — Нет, поезжай на работу, пойду, такси вызову. Третий день Саша каталась по городу на такси. Машина с водителем имела свои неоспоримые преимущества: никакого напряжения на дороге, можно подремать, пока едешь. В Останкино, конечно, можно было ехать в автобусе для съемочной группы, но Саша, привыкшая к личному пространству, предпочитала машину. — Барские замашки? — вопрошал выздоровевший Роднянский. — Нет, Борис Ефимович. Необходимость. — Смотри, время поджимает. Может черт с ним, с форсом? Поедем. — Да нет, я успею, спасибо. Следом за микроавтобусом группы с парковки у старого завода выезжал харизматик на своем чуде немецкого автопрома. Саша ковырялась в телефонном приложении, когда он бесшумно остановился рядом с ней. — Садитесь, Саша, вместе поедем. Это не было вопросом или приглашением. Это было констатацией факта. То ли подействовал его безапелляционный тон, то ли ее непонятное состояние, но возражать она не решилась — молча села на заднее сиденье. Они не спеша ползли по забитым вечерним дорогам в абсолютной тишине, пока он не произнес: — Саша, я бы хотел извиниться перед вами. От неожиданности Саша вздрогнула. Выглядело все происходящее до безумия глупо. Когда приносят искренние извинения, смотрят человеку в глаза, а не заглядывают мельком в зеркало заднего вида. — Простите, я не знал, что… То есть, я не это имел в виду… я… Харизматик глубоко вздохнул. — Не умею я извиняться. Видимо, практики не было. Он снова посмотрел на нее в зеркало. — Пожалуй, вы правы. Не было. Саша осеклась, она не заметила, как произнесла мысль вслух. Тем временем харизматик остановился на светофоре, обернулся к ней и протянул раскрытую ладонь. — Мир? Саша не сразу решилась ответить, но все-таки, протянула руку в ответ. — Мир. Он сжал кончики ее пальцев и накрыл их сверху ладонью. Наверное, о таких моментах принято говорить с томным придыханием, что жизнь разделилась на «до» и «после». После этого странного сумбурного извинения смотреть на харизматика стало полегче. Да и вообще, жизнь показалась как-то проще — руки не тряслись, голос не дрожал, ком в груди исчез. Растаяло постоянное изматывающее напряжение, и они оба это чувствовали. Вчера Роднянский минут десять выстраивал сцену, а потом, с чувством выполненного долга уселся в свое кресло и быстро шепнул ей: — Припудри Самирова — рожа в кадре блестит. Саша подошла к харизматику и осторожно стала заправлять салфетку за плотный воротничок рубашки. — Евгений Александрович, голову чуть приподнимите… Харизматик инстинктивно прикрыл глаза, а после того, как Саша закончила, задорно ей подмигнул. А сегодня на перерыве, проходя мимо, незаметно сунул ей в руку яблоко, Саша так же незаметно и быстро спрятала его в карман — приняла правила игры. Видит бог, ей очень хотелось снова испытывать то уютное чувство отстраненной брезгливости, но его никак не получалось взрастить. Теперь, против воли, Саша улыбалась его шуткам, поражалась его колоссальной работоспособности и даже признавала, что в этой сериальной пустышке он один пытается играть, а не произносит заученные фразы. Своей хорошестью харизматик выбивал почву у нее из-под ног. — С кем общалась? — Марк дежурно поцеловал ее на пороге. — В каком смысле? — В смысле, что это за запах? — Это моя вода, — Саша устало протянула ему кейс. — И давно ты пользуешься мужским одеколоном? В притворном удивлении Марк наморщил лоб. Саша молча достала из сумки коробку с флаконом-каплей и поставила ее на тумбочку. — Еще вопросы? — И чего это ты вдруг? — Просто понравился запах. Марик, я могу пройти? Марк отошел с дороги. — Ну, ты даешь… Парфюмерные магазины за километр обегала, и вдруг — мужской одеколон. Да, прав ты, товарищ юрист, я даю! Саша сидела в своей комнате. Здесь она пряталась каждый вечер вот уже больше недели. Так было и сегодня. Марк ее не трогал. Он давно понял — когда она сидит в детской, лучше без крайней нужды туда не входить. Это был ее надежный и уютный островок для отдыха и раздумий. Тишина, покой и уединение. Бесконечно сюда сбегать не получится. С Марком рано или поздно придется говорить. Он чувствовал, что что-то происходит. Вопросов не задавал, на глаза старался не лезть. Видимо, решил, что Саша сама все расскажет, когда будет готова, а скорее всего — боялся. Боялся услышать то, о чем давно догадался. Конечно, догадался, иначе не пришел бы полчаса назад и не сказал, что уезжает к своим на пару дней. Саша сказала «хорошо», а потом услышала, как в замке поворачивается ключ. Значит, ключи взял с собой. Значит вернется. Она прошла в спальню, открыла платяной шкаф — вещи на месте. Вернется однозначно. Саша не могла себе ответить, что почувствовала, увидев аккуратно развешанные на плечиках костюмы Марка — облегчение или разочарование? Она вытащила из сумки зеленое яблоко и побрела на кухню. Прежде чем сунуть его под воду, Саша провела кончиками пальцев по восковой яблочной кожице, вымыла яблоко и с аппетитом откусила. Саша вернулась в комнату и обвела ее взглядом. В один момент все вдруг показалось бессмысленным — сотни сделанных действий, сказанных слов… Сотни прочитанных книг… К чему было все это? В этих книгах не говорилось, что делать, когда душа разрывается. Все произошедшее до этой минуты, никак не подготовило ее к тому, что творится сейчас. Было душно и муторно, не хватало воздуха, но впервые это ощущение было не в груди, а вовне. Казалось, что атмосфера просто перестала существовать. Кислорода больше не было. Как тогда, в гримерке, она сбивчиво начала проговаривать каждое свое действие: — Успокойся… успокойся. Сейчас нужно пойти в душ, а потом лечь спать. Нужно хорошо выспаться. Сначала только одежду на завтра приготовить. Это не помогало. Боль, необъяснимая, горячечная, удушливая, не отпускала ни на минуту. Она механически выполняла необходимые действия: гладила блузку, расчесывала волосы, стояла под душем и… думала только о том, как прожить завтрашний день. Как выдержать, не сорваться, не замирать от случайного прикосновения, как проглотить комок в горле, когда завтра в кадре он, проникновенно глядя Шатохиной в глаза, как-то слишком достоверно станет делать ей предложение? Как заставить себя не пялиться, когда в перерыве она снова будет что-то шептать ему на ухо, загадочно хихикая? Болезнь очень рано заставила Сашу мыслить определенными категориями. Все в ее жизни было подчинено ощущению «тяжелее-легче дышится». Она не сразу призналась себе, что с отъездом Марка дышать стало полегче. Теперь не нужно было каждый вечер сбегать от его глаз в детскую. Не нужно изобретать оправданий, завязывать себя в узел. Можно в отупении сидеть на диване, вытянув гудящие ноги, запрокинув голову, перебирая в памяти по крупицам весь вчерашний день. Считать, как мачеха из «Золушки» — сколько раз посмотрел, сколько раз улыбнулся… С каждым днем становилось все труднее. Сашина спасительная отчужденность таяла на глазах. Она истончилась до опасных пределов. Именно поэтому на следующее утро, приводя его в порядок, так сильно захотелось провести кончиком пальца по его вечно обветренным губам, как несколько дней назад по зеленой кожице кисло-сладкого яблока. Саша отложила тюбик с бальзамом, быстро отвернулась, крепко зажмурилась и снова открыла глаза, пытаясь стряхнуть наваждение. Он заметил, конечно. — Саша, что случилось? — Все в порядке, Евгений Александрович. Не выспалась просто. Она, в самом деле, не выспалась. Ворочалась почти до трех, хотя, казалось, заснет, как только доберется до подушки. Теперь была похожа на тень человека, но, это даже хорошо — когда нет физических сил, на душевные недуги внимания обращаешь меньше. Весь день, словно в вакууме. Вечером, пока писали очередной выпуск «цирка уродов», она зашла в его гримерку и замерла на пороге. Она словно очнулась, когда за ней захлопнулась дверь. Саша прошла к гримерному столику и села на место харизматика. Прикоснулась к подлокотнику, на который он все время заваливается, посмотрела на себя в зеркало. Докатилась… Дальше что? Как девочка-фанатка будешь у служебного выхода караулить? Она откинулась на спинку низенького стула и прикрыла глаза.