Моя маленькая

После этого дурацкого разговора в машине, на душе стало легче. Время научило его счастью созерцания. Это был поистине королевский подарок. Никаких гормонных страстей, шекспировских драм, пьяных признаний, ночных звонков. Оказывается, можно быть абсолютно счастливым, просто наблюдая каждый день, как она входит в гримерку, ставит на стол свою огромную сумку, задумчиво потирает переносицу, достает склянки и футлярчики, а потом, окинув тебя профессиональным критическим взглядом, накладывает на твое лицо слой грима, а ты в это время сидишь, стараясь не шевелиться, и мечтаешь прикоснуться губами к ее запястью. Тоненькому, почти прозрачному. И чувство это тем слаще, чем яснее осознание того, что ты никогда себе этого не позволишь. А еще, теперь она улыбалась. Ему. И каждая эта едва уловимая улыбка разливалась в груди приятным успокаивающим теплом. Можно, когда никто не слышит, медленно, словно пробуя на вкус, произносить ее имя. Саша… Са-шень-ка… Моя маленькая… У нас обоих имена среднего рода. Может это знак какой, а? Как думаешь? Сегодня она была какая-то растерянная, что ли. Задумчивая… напряженная… Она не выносила его взгляда — быстро отводила глаза. Он старался не смотреть на нее, но, все равно, заметил. Она закончила с гримом, когда в комнату влетела эта лупоглазая девка. Как ее?..Лена? Мила? — Здрасьте, Евгений Александрович. Сань, спасай. Дай мне лореновский бесцветный контур — у Беляевой эта ее помада поплыла. Все, как ты и говорила… — Потому что не слушал советов, амигос, — она быстро достала из своей безразмерной сумки карандаш и протянула ей. Лупоглазая девка исчезла, даже не сказав «спасибо». Он с неподдельным удивлением наблюдал за происходящим. — Саша, что вы сейчас сказали? — А что я сказала? Она в своей манере едва заметно улыбнулась. — А… это. Это… — «Сельва». — Точно, Евгений Александрович. «Сельва». Ну, ты даешь, девочка! Тебя ведь на свете не было, когда это писалось. Это не «Последний герой», не «Звезда по имени солнце», которые за тридцать с лишним лет кто только ни перепевал. Чтобы это найти, нужно хорошо покопаться. Он вспомнил, как в девяносто четвертом они с Темкой, прилично накидавшись в честь дня радио, во втором часу ночи, в обнимку плелись по Овчинниковской набережной и горланили: Твоя строил башня слоновой кости, Твоя улыбчив, как юный Бог. Твоя не слушал советов сбоку, И вот твоя башня упал… А-я-я-я-я-я-я-я-й Упал, упал. А-я-я-я-я-я-я-й Прямо на песок. А-я-я-я-я-я-я-й Слишком сухой песок наша Сельва, А-я-я-я-й А ты не знал.1 Потом на несколько секунд замолкали, и орали с новой силой: Потому что не слушал советов, амигос! Кончилось тем, что их доставили в отделение два бравых сержанта. В обезьяннике они отдыхали до следующего полудня. Пока их под расписку не забрала запыхавшаяся растрепанная Ирка, прилетевшая в участок с куксящимся Динькой на руках. Усадила обоих в такси, что-то трещала всю дорогу, возмущалась, а у него голова раскалывалась. Хотелось в душ — смыть с себя прелый запах пованивающей мочой сырой клетки, потом проглотить таблетку аспирина и улечься в чистую кровать. В три эфир, в девять клуб. Тогда в обиход россиян только начали входить мобильные телефоны — чума двадцать первого века. У него на поясе, разумеется, тоже болтался модный по тем временам Nokia 1011. Модный, потому что единственный. Приобрести этот кирпич можно было разве что для понтов. Это в нынешнюю цифровую пору элегантные пластиковые коробочки работают и в метро, и в воздухе, и в Кременчуге. Тот динозавр более-менее сносно функционировал только в пределах Садового кольца. Тогда, в тот памятный день, противная электронная трель пилой вгрызалась в мозг, пока он пытался собраться с мыслями. Он даже не сразу понял, что должен был сделать, и пару минут просто смотрел на мигающий экран. — Ну… Совсем мозги высохли? — раздраженно гаркнула Ирка. — Ответь уже! Он молча нажал кнопку ответа и поднес телефон к уху. — Вас, мудаков, где носит-то?! — приветствовал бодрый звонкий матерок программного директора, Димы Симакова. — До эфира еще три часа, — каждое слово отдавалось тупой болью в голове. — Что значит «еще три часа»?! Еще?! Еще?!!! А дальше все происходило как будто не с ним. Сознание должно быть пустым. В пустом сознании, словно по щелчку невидимого тумблера, четко, ясно и быстро формировалась последовательность необходимых действий. Выйти из машины, накинуть водителю, чтобы довез Темку до дома, подняться в квартиру, попросить Ирку сварить кофе с лимоном, переодеться, выпить таблетку аспирина и бежать в метро — на такси нет времени. Счастье, что в радийных эфирах не нужно заботиться о помятой отекшей физиономии, а в момент треков можно с наслаждением большими глотками пить холодную минералку. Теперь такие «шалости» казались непозволительной роскошью. Попробуй сейчас появиться в эфире с отекшими веками — наутро весь интернет будет пестрить мерзотными заголовками, вроде «Стареющий шоумен», «Сдает ветеран», «Пора на покой»… Тогда, сидя за пультом, размешивая пальцем в стакане с водой шипучую аспиринину, он впервые задумается о том, что молодость конечна, и вот его, личная, молодость уже закончилась. То, чего даже не заметил бы в девятнадцать, в ближе к тридцати становится проблемой, а иногда — катастрофой. Именно тогда он примет единственное решение, о котором ни разу в жизни не пожалеет: никогда не смешивать работу и алкоголь, раз и навсегда откажется от возлияний, если твердо не будет знать, что на следующий день у него не будет возможность крепко проспать до полудня. Таких дней за месяц набиралось около четырех, и в них нужно было успеть решить кучу проблем, на которые всегда не хватало времени из-за работы: встретиться с Динькиным тренером, навестить родителей, забрать машину с сервиса… Так что… Сейчас все было еще хуже: шипучий аспирин между треками не выпьешь — теперь нужно лицом светить. На эфир, в конце концов, ну… можно было не поехать. Если уж совсем подыхаешь. Кто-нибудь всегда мог посидеть за тебя. Деньги лишними не бывают, да и все под богом ходим — сегодня ты, а завтра я. А теперь, если выкуплен объект, и по твоей вине сорвутся съемки… С тех пор ему случалось и кино-смену с температурой под сороковник отсиживать, да не просто отсиживать — альфа-самца отыгрывать, когда у самого мозги закипали. В кадре светил челюстью, а за кадром глотал жаропонижающее и шиповник из термоса. Пришлось и в вечернем эфире шутить, когда маму везли на скорой в Боткинскую со вторым инфарктом, да много еще чего приходилось. Так сразу и не вспомнишь. Вместо одного трезвонящего кирпича, у него появилось три стильные тоненькие пластиковые коробочки. Одна — для Славки, персональная. Другая — для тех, кто привык общаться напрямую, без посредников. Третья — для домашних, самая тихая. На нее через день звонила мама. Боялась звонить каждый день, боялась надоедать. Спрашивала, обедал ли? Ужинал? Что было отвечать? Он отшучивался: — Миленькая, мне на пенсию скоро, а ты мне все сопли вытираешь. — Ну да, — спокойно соглашалась мама, а потом деловито продолжала, — так ты кушал сегодня? За этой самой тихой коробочкой он и вернется после эфира в гримерку, когда застанет там ее, спящую на этом уродливом неудобном низком стуле. Она не проснется, когда он откроет дверь, так и будет сидеть с закрытыми глазами, чуть наклонив голову на бочок. Он не успеет удивиться — времени не было. Наконец можно было вволю насмотреться, не издалека на площадке, а на расстоянии вытянутой руки. У нее красивые губы, тонкие, но ее не портят, с красивой графичной линией. Никакого макияжа-маникюра. Кожа чистая, ни единой морщинки, ни пигментного пятнышка, ни веснушки. Пальчики изящные, музыкальные… Узкие красивые кисти. Он где-то слышал, что руки обычно выдают породу. Вот, бывает, продаст себя выгодно какая-нибудь рязанская дурочка, начнет лепить из себя леди. Сделает изящный носик, зубы отбелит, сиськи пришьет, или отрежет, если много, научится говорить сложносочиненными предложениями, красиво выходить из машины, томно глаза опускать, пару книжек прочтет и сможет даже первые две минуты подобие светской беседы поддерживать. Все бы ничего, а вот выдают такую Элизу Дулитл широкие короткопалые плебейские руки. Он инстинктивно провел кончиком пальца по ее ладони и почувствовал, как начинают гореть щеки. Вот ведь, шестой десяток, а все, как пацан семнадцатилетний. Он и не знал, что еще способен на такое. Не думал, что еще когда-нибудь влюбится, но уж если случится чудо, то это будет что-то вроде тех его историй с экрана — зрелое чувство немногословного взрослого мужчины. Спокойное. Светлое. Ничего общего с тем, что сейчас происходит: он переслал спать, издергался, и постоянно о ней думал, а от случайного прикосновения, его начинало трясти, как пубертатного подростка. Странно все это было, будто по какой-то синусоиде… То вдруг казалось, что стоит дотронуться до нее — тут же растворится в воздухе. Она не для этого мира. Не для земных. Нельзя трогать, можно только смотреть. А иногда думалось, вот взглянула бы в его сторону хоть раз, улыбнулась бы… не так, как сейчас, украдкой… а как Шанти умеет… Увез бы, спрятал ото всех… каждый вечер целовал бы эти руки… с узкими аристократичными ладонями… с тонкими вздрагивающими пальчиками… Саша… Сашенька… Маленькая моя… Ну, что ты со мной делаешь, а? Она не проснулась. Устала. Она сегодня вообще какая-то потерянная весь день. — Саша, — он тронул ее за плечо. — Сашенька… Она сонно съежилась, открыла глаза и сонно взглянула на него. — Евгений Александрович, я… — Саша, вы почему домой не едете? — Я собиралась… я просто… Теперь можно было не просто быть рядом, а смотреть в ее глаза. Испуганные глаза цвета осенних листьев. — Что с вашей машиной? Починили? — Нет еще… я хотела вызвать такси… — Пойдемте, я вас отвезу. Она вжалась в стул и посмотрела на него снизу вверх. — Пойдемте-пойдемте, — он протянул ей руку. Саша осторожно сжала его ладонь и поднялась со стула, а он так же осторожно приобнял ее за талию. От ее близости перехватывало дыхание и давило на виски. Вместе они вышли на служебную парковку, и она снова зябко поежилась. — Сейчас согреетесь, — кивнул он. В машине он включил подогрев сидений и откинул ее кресло. Саша блаженно прикрыла глаза. Она уже дремала, когда они выехали на дорогу, а он не стал ее будить. Так они оказались на Ордынке. — Сашенька, — он осторожно взял ее за руку, — Сашенька, просыпайтесь… Она снова открыла глаза и спешно потерла их кулачками. — Где мы? — У меня дома. Он внимательно посмотрит на нее, заспанную и уставшую, глубоко вздохнет и откинется на кресло. — Я не знал вашего адреса… не решился вас будить… Она обреченно вздохнет и произнесет: — Перестаньте, Евгений Александрович… Перестаньте оправдываться. Глупо все это… Ситуация складывалась дурацкая. Двое взрослых вроде людей. Ходят вокруг да около. — Вы правы, Саша. Все глупо. А вы обедали сегодня? Она удивленно обернется. — Я? Я… Я не помню. Он усмехнется и снова, уже уверенно, сожмет ее руку. — Ну, раз не помните, давайте поужинаем. А потом вызову вам такси. Вам куда? — На Делегатскую, — растерянно произнесет она, но руки не отдернет. — Так это рядом совсем…