Моя маленькая

Они сидели на широком диване в гостиной. Одной рукой он прижимал ее к себе, а другой осторожно, одну за другой вынимал шпильки из ее волос, пока тяжелые атласные локоны не хлынули вниз, закрыв ее плечи. Он с наслаждением пропустил сквозь пальцы плотные шелковые пряди. — Знаешь, сколько я об этом мечтал? Она потерла уставшие воспаленные глаза. — Скоро можно будет совсем не ложиться. — Прости. Еще чуть-чуть, ладно? Чуть-чуть, и, обещаю — уложу тебя спать. Саша усмехнулась. Она уютно привалилась спиной к его груди. Господи, до чего же хорошо… А может, она прямо здесь заснет? Не нужно будет убирать руку с ее живота. Можно все время чувствовать ее рядом. Он глубоко вздохнул. Урод ты. Ей же на студию к шести. Прости меня, Сашенька. Моя маленькая… Саша положила голову ему на плечо. — Странно… — Что странно? — Все, что происходит, — она прикрыла глаза и прижалась к нему теснее, — странно и страшно. — Чего ты боишься? — Того, что все закончится… Я боюсь, что тебя не станет. Я боюсь открывать глаза. Я боюсь, что любовь растает Будто высохшая слеза. Я боюсь оставаться дома. Я боюсь говорить слова В диск уставшего микрофона, Объясняя, как ты права… Понимая, что это глупо От беспомощности потерь, Я боюсь приходить к кому-то, Закрывая за кем-то дверь. Слишком часто теряя силы Только веруя и любя, Я боюсь выходить в эфиры, Если где-нибудь нет тебя…1 Его словно ударило током. Вот такой вот привет из прошлого. А главное — в самый подходящий момент. Он написал это для Ирки. Они тогда уже были женаты, почти три года. Ирка сказала ему, что ждет ребенка, а он предсказуемо струхнул. В лучших традициях Родиона Рачкова. Уговаривал подождать, взывал к ее разуму, говорил, что жить негде и не на что. Она ничего не хотела слышать. Он бросил на нервах: «Тогда я уйду». Ирка молча встала, подошла к двери и распахнула ее настежь. Он ушел к родителям и не видел ее почти два месяца. Звонил, она не брала трубку. Потом узнал, что она в больнице, на сохранении. Бросил все и приехал — не пустили. Помнил, как шел по Коломенскому ничего не видя и не слыша. Вернулся в их коммуналку и, сидя на кухне, со стаканом кипятка в руке, на полях газеты записал эти строчки, а вечером прочитал их в эфире. — Ты где это слышала? Она растерянно обернулась. — Сейчас в сети можно найти почти все… иногда даже радийные записи тридцатилетней давности. Он пытался держаться, сохранять хладнокровие. Тогда, тридцать с лишним лет назад, как-то не думалось о том, что не все нужно делать на публику. Есть нечто, что должно принадлежать только двоим. Тогда это казалось честностью. Да и цель оправдывала средства — Ирка позвонила. Сразу после эфира. На студию. Сама. Задала только один вопрос: — Ты хорошо подумал? Он стоял в коридоре, слушал ее голос, а потом вдруг опустил глаза и увидел, что рука трясётся. Он быстро сжал кулак и решительно произнес: «Да». — Ну и слава богу, — ответила Ирка и повесила трубку. — И что думаешь? — спросил он как можно равнодушнее. — Думаю… — она зябко поежилась, — заштамповано немного. И немного эпигонски. Но искренне, вот в чем дело. А главное — я за словами вижу человека. Настоящего живого человека. С мыслями, эмоциями… вижу, как он сидит на кухне и торопливо записывает пришедшие ему на ум строчки на каком-то клочке, обрывке… может даже на пачке сигарет. А потом бросает карандаш, встает из-за стола, открывает форточку, долго курит… Он почувствовал, как снова начинают трястись руки, а потом взял ее за плечи и развернул к себе. — Ну, откуда ты такая, а?.. Она испуганно смотрела на него. — Евгений Александрович, простите. Простите меня, бога ради. Я вас обидела?.. Мне уйти? Он крепко обнял ее и прижал к себе. — Да не уйдешь ты больше никуда… Никуда ты больше не уйдешь…

***

Он был с ней. Сколько раз, слыша эту обтекаемую фразу раньше, он иронично усмехался. Вещи нужно называть своими именами. А это… Что это вообще значит? Ведь эти люди могли заниматься чем угодно, хоть в города играть. Сейчас же, вспоминая прошедшую ночь, на ум приходило только это туманное определение. Секс? Нет… Секс — это нечто другое… душное, потное, до отвращения физиологичное. А то, что случилось между ними… Не было для этого определения. Он был с ней… чутко прислушивался к ее сбившемуся дыханию… касался губами неестественно светлой кожи… — Саша, если я сделаю тебе больно… Она тронула кончиками пальцев его щеку. — Нет, все будет хорошо… И все было хорошо. От каждого ее прикосновения становилось хорошо до безумия… Он был с ней… целовал приоткрытые тонкие губы… плечи… грудь… Сходил с ума от ее близости и взгляда… Глаза цвета осенних листьев, столько раз смотревшие сквозь него, теперь горели… желанием! Все, что хочешь, милая… все, что хочешь… Потом, когда все закончилось, он лежал рядом с ней и сжимал ее запястье. — Саша… Сашенька… я люблю тебя… Скорее всего, она не слышала этого. Она почти сразу заснула. А к нему сон не шел. Укрыв ее одеялом, он поплелся на кухню, закурил и уставился в предрассветное туманное небо. Он часто так делал в той, прошлой жизни, когда еще не был человеком-брендом. Стоял на чужой кухне и курил в форточку, мечтая поспать хотя бы пару часов и проснуться раньше той, которая несколько минут назад вздыхала под ним, а сейчас спит через стенку. Добраться до метро к открытию и, если получится, заскочить домой, что-нибудь перехватить. Позже, с приходом популярности, такое тоже случалось, но значительно реже. Да и проще теперь все было. Нужно просто позвонить водителю, сказать, чтобы подогнал машину минут через пять к служебному входу, а потом отправить Славке номер отельной комнаты, чтобы он решил все вопросы, ну если таковые вдруг появятся. А теперь что? Теперь хотелось выбежать на улицу, причем по лестнице, не на лифте, и кричать, что жизнь прекрасна! Хотелось поехать в Павлово, выкатить из гаража свою обтекаемую черную игрушку и погоняться с каким-нибудь мальчиком-студентом по Новой Риге. Хотелось поехать к родителям, обнять маму. Когда он это делал в последний раз? А потом… потом вернуться к ней. Поцеловать в висок, разбудить… Увидеть, как она открывает сонные глаза цвета весенних листьев, как сладко вытягивается на кровати. Сварить ей кофе… Хотелось… жить! Он проснулся на диване, в гостиной, под пледом. Его разбудил шум воды. Она стояла рядом с мойкой, одетая и причесанная, и мыла чашку. Она все делала с аккуратной сосредоточенной последовательностью. Работала, готовила, мыла посуду. Чтобы убрать с лица выбившуюся прядку, она потерлась щекой о плечо и поймала его взгляд… Она испугалась. Словно ее застали на месте преступления. Взгляд этот был ему хорошо знаком — он тоже терялся, если с утра за сборами его заставали проснувшиеся пассии, но тут же брал себя в руки, натягивал на лицо робкую благодарную улыбку и изображал деловитую занятость. Если дама была состоятельной, то запихивала в карман его джинсов пару купюр, а если нет — грустно целовала на прощание и закрывала за ним дверь. Она положила в раковину недомытую чашку и выключила воду. — Евгений Александрович, простите, я не хотела вас будить. Ему показалось, что он еще не проснулся. Это ведь сон… Что она говорит? Это же абсурд какой-то. — Саша, ты что? Я сейчас соберусь и отвезу тебя. — Нет! Ему показалось, что она вздрогнула. — Нет, не надо… Я уже вызвала такси. Сейчас приедет. Она спешно направилась в коридор. Еще никогда он не чувствовал себя более глупо: он стоял посреди своей гостиной завернутый в плед и смотрел, как от него сбегает девушка. Когда он вышел в коридор, она снимала с вешалки свою уродливую сумку. Он схватил ее за локоть. — Саша, что происходит? Она напряженно уставилась на его руку, и он разжал пальцы. — До свидания, Евгений Александрович. Она накинула ремешок сумки на плечо и выскользнула за дверь.