Моя маленькая

У водителя работал радар, каждая реплика механического женского голоса отдавалась звоном в затылке. Виски сдавливало обручем тупой изматывающей боли, глаза закрывались и знобило от недосыпа. Ну, что, Александра Ильинична, съездила в гости? И что теперь? Ты спрашивала шепотом: «А что потом? А что потом?»1 Кто же это, господи? А… Точно, Евтушенко… Колбасный эмигрант. Придворный «несогласный». Постель была расстелена, и ты была растеряна…1 А вот, в самом деле, что потом? Снова делать вид, что ничего не случилось, а дома растекаться соплями по эфиру? К черту! Надоело! Не могу больше… Не могу. Саша закрыла глаза и откинулась на спинку сиденья. В голове тут же зашелестел знакомый низкий шепот: Саша, я не могу больше… я больше не могу… Она обхватила себя руками. К черту все. Не надо нам этого. Не для меня это все. Я жить по-человечески хочу. Очень хотелось, чтобы смертельная усталость лишила способности думать. Заменила мысли банальными физиологическими потребностями — поспать, умыться теплой водой, выпить крепкий кофе. Что угодно, лишь бы не думать. Но не думать не получалось. По-человечески, говоришь? А как это — «по-человечески»? В целлофане, как до этого? Любовь не для тебя? А что для тебя? Сама-то помнишь, сколько раз тебе это говорили? Плавание не для тебя, догонялки не для тебя, цветы не для тебя, работа не для тебя, дружба не для тебя, чувства не для тебя. И что остается в твоей «человеческой» жизни? Саша пыталась отвлечься, рассматривала в окно просыпающийся город, жадно провожала глазами открывающиеся забегаловки — очень хотелось стакан хотя бы пустого кипятка, чтобы перестало мутить. Марк часто говорил, что вся ее проблема в том, что она слишком много думает. Марк, господи… Я же о нем ни разу не вспомнила. И не позвонила. И он не звонит. Честно говоря, последнему Саша даже радовалась. Она не представляла себе их разговора. Мысли о Марке настойчиво вытеснял из сознания низкий шепот: Саша… Сашенька… я люблю тебя… Она почувствовала легкое першение в горле, быстро достала ингалятор и сделала три глубоких вдоха. — Вам плохо? — обернувшись, спросил водитель. — Кондиционер включить? — Нет, не надо. Сейчас пройдет. Господи, пусть все это закончится! Пожалуйста, пусть закончится! Не важно как, главное — быстро! Все происходило как в замедленной киносъемке, а еще, казалось, что ее просто наложили поверх кадра. Жизнь в Останкино не затихает ни на минуту. Осветители, монтажеры, звуковики… постоянные съемки, подготовка новых выпусков. Тут на лестнице курят операторы, тут какое-нибудь «лицо канала» препирается с выпускающим редактором, у дверей вычитывают текст, готовят студии… Весь этот муравейник обычно быстро поглощал ее. Она становилась частицей этого бесконечного броуновского движения, как только переступала порог. Сегодня все было иначе. Она окольными путями быстро проскользнула в каморку гримеров, и устало опустилась на стул у окна. Минут через десять в дверях появилась Аллка. Всегда бодрая и неунывающая, обильно жестикулирующая, практически сросшаяся с телефонной трубкой, Аллочка напоминала Саше вечный двигатель. На часах еще шести не было, а судя по коллеге, складывалось ощущение, что она уже часов пять на ногах. На физиономии, как обычно, плотный слой штукатурки. Такое часа полтора рисовать нужно. — Привет, Сашуль, — Аллочка наконец нажала кнопку отбоя и посмотрела на нее. — Сань, ты чего? Аллка поставила кейс и подошла ближе. — Приболела? Пришибленная какая-то… — Доброе утро, Алусик, — Саша потерла виски. — Просто не выспалась. — Может, чайку? Крепенького? Саша представила, как делает глоток блаженного кипятка, разливающегося внутри согревающим теплом, и с мольбой посмотрела на Аллку. — Принесешь? — Да не вопрос. Аллка, не раздеваясь, щелкнула кнопкой чайника. Саша сама сидела в куртке и потирала озябшие руки. Нужно как-то продержаться до конца дня, а она не может со стула встать. Аллочка бросила пакетик в чашку, залила кипятком и поставила ее перед Сашей вместе со своим бумажным пакетиком из Krispy Kreme. — Аллочка, миленькая, я тебе по гроб жизни… Саша вытащила шоколадный пончик, жадно откусила и запила горячим чаем. Аллкин удивленный взгляд сменился тревожным. — Сань, может, случилось что? Саша взглянула на коллегу — у Аллочки меленько начала дрожать верхняя губа. В самом деле, что должна была подумать Аллка, увидев ее на работе раньше обычного, помятую и трясущуюся, бледно-зеленого цвета? — Все нормально, Алл. Серьезно. — Смотри, — неуверенно произнесла она. — Там твоя подъехала уже. Саша с нескрываемым аппетитом доела пончик и спешно допила чай. — Алл, даже не представляешь, что ты сейчас сделала. — А, — отмахнулась Аллка, — теперь хоть более-менее на человека похожа. — Работать, так работать. Шатохина была чуть менее бодра, чем Аллочка, но тоже держалась молодцом. — Привет, Сань. Ты чего? Заболеваешь? И много, интересно, будет этих ненавязчивых вопросов за сегодняшний день? — Нет, вроде. Не выспалась просто. Шатохина кокетливо улыбнулась. — Юрист изводил? Саша начинала терять терпение. — Садитесь, Наталья Юрьевна, у нас мало времени. — Да ладно, Сань. Чего ты прям сразу? Она виновато плюхнулась в кресло. Особенное анатомическое гримерное кресло для Шанти доставили прямо из Франции. Саша всегда над ним посмеивалась: обычный стул, с такой же низкой спинкой, только втридорога. Кроме того, это чудо было выше стандартных гримерных стульев, а Шатохина, непонятно почему, никак не могла избавиться от привычки чуть запрокидывать голову во время грима. Иногда Саша ей говорила: «У меня не такие длинные руки, как твои ноги». Звезда утреннего эфира казалась слегка отекшей, пришлось пару минут прыгать вокруг супер-пупер стула со звуковой массажной щеткой для лица. Под конец Шанти выглядела, как и всегда, блестяще: волосы собраны в аккуратный узел, на физиономии неброский нюдовый макияж, максимально естественный. Как раз такой, на который больше всего уходит времени. Создавалось впечатление, что звезда экрана покоряет всех исключительно природной, лишь слегка подчеркнутой, красотой. Для такого эффекта все должно быть идеально продумано. Удовлетворенно окинув себя взглядом, Шанти традиционно заявила: — Ну, пойду украшать мир. У Саши не было сил даже на свою обычную реакцию — демонстративно закатить глаза или многозначительно усмехнуться. Она аккуратно собрала кейс и вышла. Ведущая девятичасовых новостей, Беляева, тоже не преминула поинтересоваться ее самочувствием. — Вы не заболели, Саша? — Нет, Марина Васильевна. Просто не выспалась. — Смотрите… Я инфекций боюсь, как огня. Медленно, но верно, день клонился к концу. К вечернему «цирку уродов». Стоя по ту сторону двери, она слышала беспокойные шаги. Складывалось ощущение, что харизматик безостановочно ходил из угла в угол. Саша не чаяла, как дожить до конца смены. Она валилась с ног, хотелось быстрее со всем покончить и поехать домой. Вспомнила, как папа однажды, всего один раз, разрешил ей прокатиться с огромной ледяной горки в парке. Всю зиму, проходя через парк, она видела, как вокруг этой горки толпились дети. Кто-то с визгом и смехом скатывался вниз, кто-то с санками легко и споро снова поднимался на вершину. Для них это было обычным делом, а для нее — событием. Там, наверху, она села в свои удобные немецкие санки, оттолкнулась, и… на одном дыхании слетела вниз, где ее уже ловил папа. Это ощущение, безоговорочной решительности, она запомнит на всю жизнь. Сейчас нужно было также «оттолкнуться» и открыть дверь. — Добрый вечер, Евгений Александрович. Он замер на середине гримерки и несколько секунд молча смотрел на нее. Потом, снова придя в себя, быстро буркнул: — Вроде, виделись. Он подлетел к ней и схватил ее за плечи. — Саша, что происходит?! — Евгений Александрович, прошу вас, у нас времени мало… Он чуть отстранился и смотрел на нее с удивлением и отчаянием. — Саша, ты что? Саша… Посмотри на меня. Он взял в ладони ее лицо. В льдисто-серых глазах мешались порыв и… нежность… Нет, нельзя так… невозможно такое сыграть. Нельзя так притвориться. Или можно? Однажды у него получилось, она сама это видела. Но, если это так?.. Это же жестоко! Так нельзя… Нет… Что чувствуешь, когда на тебя так смотрят? Она часто задавала себе этот вопрос, после возвращения с тех съемок, а вот теперь она это знала. Чувствуешь, как перестаешь ходить по земле. Как мир останавливается. А еще… перестаешь думать об ингаляторе. Перестаешь судорожно вспоминать, в каком он кармане, потому, что он больше не нужен. Теперь ты можешь дышать без него. Ты просто знаешь, и этого достаточно. Она зажмурилась, всего на секунду, чтобы прийти в себя. Именно в эту секунду харизматик крепко поцеловал ее, а когда он отстранился, она поняла, что ей тяжело стоять, тогда он прижал ее к себе. — Нет, Женя, пожалуйста… пожалуйста… Он уже был в черном костюме и выглаженной до хруста рубашке. Через несколько минут он должен будет стоять перед камерами. К нему нельзя было прикасаться. И чем яснее она это понимала, тем сильнее стискивала его плечи. — Пожалуйста, Женя… Она по-детски всхлипывала и прижималась к нему, а он гладил ее по волосам. — Ну, что ты… что ты, дурочка, а? Чш-ш-ш… маленькая моя… В дверь постучали. — Евгений Александрович, пять минут. Саша осторожно отстранилась и вытерла рукавом слезы. Она глубоко вздохнула и снова взглянула него. — Постой спокойно, я быстро. Он послушно замер. В дверь снова постучали. — Евгений Александрович… — Сейчас… сейчас, иду уже. Сашу не оставляло чувство, что все это происходит не с ней. Она просто наблюдает со стороны, как делала всю жизнь. Как привыкла. Это не она, это какая-то другая девушка сейчас сидит прямо на столике и накладывает грим Самирову, стоящему перед ней. У девушки руки ходуном ходят, она роняет кисть, и Самиров начинает что-то быстро ей шептать. Что-то ободряющее. Слов Саша не разбирает, но точно знает, что это слова поддержки — девушка становится увереннее. Она роется в кейсе, бормочет себе под нос: «Нет, не то… на это времени нет». Потом достает чистый спонж и выдавливает тон прямо себе на запястье. Саша никогда бы так не сделала, это непрофессионально и негигиенично. Она бы взяла палитру. Девушка странно на него смотрит, словно видит впервые. Она быстро выравнивает ему тон лица и аккуратно припудривает. Они прощаются с какой-то пронзительной щемящей нежностью: держатся за руки, торопливо и жадно целуются. Господи, он ведь не на фронт уезжает, это всего лишь вечерний эфир. В любое другое время, увидев подобное, она бы иронично усмехнулась, но сейчас у нее нет сил ни на что, ни на лишнее движение, ни даже на случайную эмоцию. Самиров убегает, а девушка, уставшая и растерянная, еще несколько секунд сидит неподвижно, а затем собирает косметику в кейс.