Моя маленькая

— Кто она? — Кандидатка в депутатки. — И что ей нужно? — Хочет сделать сынуле свадебный подарок. — Мы же об этом говорили уже. Я больше Петрушкой не подрабатываю. Судя по звуку в трубке, Славка затянулся. Ему вдруг тоже захотелось курить. Он похлопал себя по карманам — сигарет нигде не было. — Башляет «два счетчика». — Ну и чтоб ей только на здоровье было, — отчаявшись найти сигареты, он прошел в кухню и нажал кнопку на кофе-машине. Нужно было заместить одну зависимость другой. Славка многозначительно хмыкнул. — Принципы прорезались? Разговор начал утомлять. Во-первых, ему безумно хотелось курить; во-вторых, деланная Славкина ирония его сильно раздражала. Он подставил тоненькую кофейную чашку под рожок и нажал кнопку «Капучино крепкий». Через несколько секунд чашка наполнилась, и он жадно втянул ноздрями терпковатый кофейный аромат. — А если так? — Поздновато как-то, — не унимался Славка. — Знаешь, принципы — дело такое… Лучше поздно. — Принципы — охренительная штука, но они в кармане не шуршат и на хлеб не мажутся. Он с наслаждением отхлебнул из чашки. — Да, у меня в кармане кое-что завалялось. И с голоду пока не помираю. — Ну, нет, так нет, — выдохнул Славка, — значит сразу в Питер. — Да, как решили. Вот тебе хорошо, болезный. Нет принципов — нет проблем. Был сутенером и остался сутенером. Тоже, в общем, неплохо. «Постоянство» называется. Стабильность. Слово-то нынче почти ругательное. Поздновато, говоришь? Да, конечно. Поздно. Много чего уже поздно. Поздно среди ночи вскакивать, поздно целоваться в гримерках, поздно трястись, как осиновый лист, когда она рядом оказывается. Поздно, но до чего же хорошо! Каждое воспоминание о ней окутывало мягким ласковым теплом. Он не видел ее уже три дня. На следующий день у нее был выходной, потом он уехал на съемки. Завтра уезжает в Ленинград. Он так и не переучился. Продолжал говорить «Ленинград», сколько бы его ни поправляли. В этом городе со временем происходили странные метаморфозы. Оно здесь вроде замирало. Не неслось с сумасшедшей скоростью, как в столице, а вязко размеренно текло сквозь эпохи. В нем дворцы разных веков мешались со сталинскими коммуналками и советскими столовыми. Москва быстро адаптировалась к новым капиталистическим жизненным реалиям, а Ленинград так и остался чуть-чуть царским, чуть-чуть советским. Здесь культ денег, процветающий в столице, так явно не бросался в глаза. Сознанием он уже был там. Этот город его чудесным образом успокаивал. Всегда с нетерпением ждал той благословенной минуты, когда выйдя из машины рядом с Гельвецией, глубоко вдохнет густой влажный ленинградский воздух. Если бы только она поехала с ним… Они бы гуляли по бесконечным проспектам, взявшись за руки, заходили бы в какие-нибудь забегаловки, чтобы согреться. Их здесь полно. Даже в Москве нет такого количества перекусочных самого разного ранга на квадратный километр. Они бы смотрели, как разводят мосты. И, уже под утро, отправлялись бы в номер отеля. Как? Почему он не додумался взять ее номер? И как теперь быть? Попросить Славку? Он вдруг представил, как после этого вопроса его директор расплывается в ехидной ухмылке, а маленькие свиные Славкины глазки начинают масляно блестеть. Нет уж. Переживет как-нибудь. Неделю выдержит. Да и времени не будет особенно на душевные метания. За три дня предполагалось отснять шесть выпусков шоу. Он машинально нажал кнопку на пульте. Из динамиков акустической системы зазвучал голос Гарика Бортника, известного в народе, как Лёва Би-2. Друг дорогой, что ты сделал с собой? Был худой, молодой, ел сердца. Пил и курил, зажигал и гасил. Думал, будешь таким до конца.1 В музыке он был абсолютно всеяден. Стилей и направлений для него не существовало. Было либо «нравится», либо «не нравится». На презентации этого альбома он был лично, и вот чем-то зацепило. Ребята эти вообще довольно ровные. Сколько уж лет, а не исписываются, не мельчают. Талант? А, пожалуй, что и так. Друг дорогой, как ты ладишь с тоской, Выбираешь запой или спорт? Может, рискнёшь, стариною тряхнёшь, Напоследок возьмёшь свой аккорд?1 Он закинул ноги на журнальный столик и усмехнулся. Ну, Игореш, это ж прям с меня писано… Потом ироничная усмешка сменилась мечтательной улыбкой. Так происходило уже несколько дней, стоило ему вспомнить последний вечер на студии. Нужно было просто закрыть глаза, как он снова оказывался в гримерке и прижимал ее к себе. Дрожащую и всхлипывающую. Пожалуйста, Женя… Саша… Сашенька… Маленькая моя… Вот вернусь, и никуда не отпущу больше… Он почти забыл это чувство… облегчения что ли. Это особое состояние по молодости лет проходили все — ссоришься с любовью всей жизни, дверью хлопаешь, напиваешься, а потом неделями ждешь звонка, от каждого шороха дергаешься, изводишь себя мыслями и назойливым чувством вины, а потом… Она звонит… или приезжает… ну, или ты срываешься… бросаешь все и летишь на другой конец города. Потом вы миритесь… как в последний раз. Долго, страстно и безбашенно… А на утро снова жить хочется. Снова светит солнце. Снова все хорошо. Вот ощущение то же, а в остальном… Не так все теперь. Все-таки есть в возрасте свои плюсы. Он снова прикрыл глаза. Женя, пожалуйста… А внутри — тепло и спокойно. Он лениво собирался, кидал в чемодан теплые тонкие джемперы, джинсы… Ничего не хотелось. Он поймал себя на мысли, что чувство абсолютной апатии, периодически накрывающей его раньше, теперь почти не исчезает. Все вроде логично — организм не железный, но это ощущение начинало пугать. Он выходит в тираж. Все. Пора играть в домино, а тебе, идиоту, любови захотелось. От этих мыслей он тоже устал. Убивало это самоедство. Все проходило, стоило на нее посмотреть. Но он ее не увидит ближайшие две недели. В этот момент он достал с полки подаренный мамой широкий черный шарф и стиснул его в руке. Вдруг подумалось: еще две минуты, и он останется. Отключит телефоны, заляжет на дно и все… Все и закончится. Закончится бесконечный марафон, и начнется нормальная жизнь. Да, конечно, было всякое за это время, и мысль эта далеко не первая. Они посещали регулярно, особенно после выездных тридцатидневных съемок без перерыва на обед, на отдых сон и туалет. Раньше, как только эти опасные мысли начинали одолевать, он напоминал себе о том, что летом родителей нужно вывезти к морю, нужно оплатить Диньке репетитора по английскому, нужно закончить ремонт. Позже эти мысли отгонялись суммами неустоек, которые придется заплатить, а теперь… Было все равно. Позвони она сейчас, скажи «приезжай», и гори оно все! В этот момент пронзительно зазвенел домофон. Он словно очнулся. Даже зажмурился на несколько секунд, чтобы прийти в себя. На небольшом экранчике он увидел топчущегося внизу Славку, и молча нажал кнопку с ключом. Славик был немногословен и тороплив, хотя до самолета оставалось еще часа четыре. — Ну? — произнес директор вместо приветствия. — Собрался? — Собрался. Славик, у тебя сигареты есть? Славка протянул ему пачку Шермана. Затянувшись, он даже прикрыл глаза от удовольствия. — Пора на что попроще переходить, — язвительно вставил Славка. — С чего вдруг? — он с вызовом посмотрел в злобные мелкие глазки директора. — Ну, как же? Принципиальные никогда сыто не жили. — А знаешь, Славик, ты поезжай один, лады? — он сам не поверил, что произнес это вслух. Патологически развитое чувство долга никогда не позволяло ему капризничать. Нельзя подводить людей. Те, кто с тобой работает, не должны зависеть от твоих симпатий-антипатий, обидок и прочего дерьма. Заплывшая круглая Славкина физиономия неестественно вытянулась. Видно было, как на мгновение он испугался, а потом… Потом сальные глазки как-то нехорошо зло блеснули. — Да, ладно, Жека, ты чего? — Славка сделал попытку похлопать его по плечу, но он увернулся. — Ну-ну, полно. Чего завелся-то? Рубашки рвем — характер кажем? Так, на это времени уже нет. Вот вернемся и все обсудим. Уже сидя в машине, он подумал, что, в самом деле, пора все обсудить. Давно пора. Они не сказали друг другу ни слова, ни в самолете, ни в отеле. Забег начинался завтра, а вечер был полностью в его распоряжении. На третьем этаже Гельвеции, затягиваясь уже своим законным Данхилом, глядя в серое питерское небо, он и вспомнит про Ленку. Она работала с ним в одном проекте. Она ему нравилась: ответственная, шустрая, смекалистая. Даже хотел в ассистентки позвать. У него вроде и телефон где-то был, если не сменила. Вот вернется, утрясет все со Славкой и возьмет себе девочку на подхвате. Самое то. Он устал от перманентного хамства и покровительственно-снисходительного тона. Да и все старания предприимчивого директора уже раз сто окупились. Разбегутся без шума и пыли. Так он думал, листая список контактов в телефоне. Как фамилия-то этой Лены… На «з» что-то. Зябликова? Зюкина? Забелина… Лена Забелина. Он отыскал телефон и нажал кнопку вызова. Трубку сняли почти сразу. Вот, это ему тоже всегда нравилось. Никаких «недоступных абонентов» или долгих гудков. — Да, Евгений Александрович, — бодро ответила девочка. — Привет, Ленчик. Я тут спросит хотел… На работу ко мне пойдешь? — Прямо сейчас? — Недельки через две. Я тебе уже и первое задание придумал. Ее телефон Ленка нашла. Быстро. Талантливый человек талантлив во всем. Но, он не звонил. Времени не было. Вот так банально. Он поднимался в пять утра, торчал на площадке до десяти вечера, ехал в отель, полчаса стоял под душем и падал замертво. А еще боялся спугнуть то сладкое эфирное чувство, с которым он улетел из Москвы. Он наслаждался им, пока мог. Впитывал всем своим существом. С возрастом приходит ясное осознание, что все конечно. Поэтому, пока можно, нужно вдыхать, обонять, осязать это предчувствие счастья. Продохнуть получилось только в воскресенье. Они освободились в три, и всей группой решили пойти в «Некрасова». Он предпочел самоустраниться. Он терпеть не мог это заведение. Когда директор зазвал их сюда в первый раз, отрекомендовав как «единственное приличное место», его передернуло только от вида вывески над входной группой. «Некрасоff» — размашисто красовалось над массивными стеклянными дверьми и мраморными ступеньками. Сразу вспомнился паленый Smirnoff, стоящий в девяностые в каждом ларьке. Это название тоже из девяностых. Сейчас подобная пошлость уже не в моде, хотя… «Единственное приличное место» оказалось пафосной гламурной едальней. Что-то вроде «Пушкина» в Москве. В такие места ходят не есть, а статусами меряться. Здесь в меню можно найти лисички с гречкой по цене свежевыловленных мидий, только что доставленных самолетом с побережья Ниццы. Раньше, когда только появилась возможность бывать в подобных заведениях, он упивался этими визитами: напускал на себя томный вид, небрежно садился за стол, лениво листал меню. Словом, учился себя подавать. Продавать себя к тому моменту он уже умел. К слову, что из этого первично «себя подать» или «себя продать» — вопрос риторический, ничуть не менее полемичный, чем бытие и сознание. Потом все это приелось, навязло на зубах. Нет, оно конечно, лучше пельменной на трех вокзалах, где ему частенько случалось столоваться до этого вот всего. Чего лицемерить-то? Быстро привыкаешь и к обходительности официантов, и к благоухающим дорогим интерьерным парфюмом залам, и к французскому мылу в туалетах. А потом вдруг слышишь, как собравшиеся в углу официанты, минуту назад принимавшие заказы с непременными «сударями и сударынями», думая, что их не слышно, обсуждают колобка за двенадцатым столом, который скоро вкатываться будет, а все жрет, как не в себя. И вдруг вспоминаешь тетю Алю из пельменной с трех вокзалов, которая тебе, задерганному, не выспавшемуся и голодному, как собака, всегда тайком подкладывала в эти самые пельмени лишнюю ложку сметаны. Да и пирожки ее были вкуснее, чем вот на этой ярмарке тщеславия. Он примерно представлял, как пройдет вечер: они закажут столик на десятерых, будут с умным видом говорить о планах, и о стратегии, и о том, какие они молодцы, потом разговор плавно перетечет на тему рыбалок-детей-домашних питомцев. Все будут изображать крайнюю заинтересованность в слушаемом и тихо ненавидеть говорящего. Редакторша будет, не стесняясь, строить глазки Славке, а он будет демонстративно этого не замечать. Позже они будут трахаться в номере. Но, это уже потом, а сейчас… Что будет делать он? Будет сидеть, молчать, не спеша цедить свой кофе и мечтать оказаться в душной гримерке на неудобном стуле и прикоснуться губами к тонкому фарфоровому запястью. Нет, он пойдет другим путем. В визитнице он отыскал матовую черную карточку, доставшуюся ему по великому блату. Просил за него один нефтедобытчик, заказавший его на свадьбу дочери. Нефтедобытчик был глуповат, скуповат и сентиментален до крайности. Растрогавшись его проникновенным тостом за родителей, он и поспособствовал получению вожделенного черного прямоугольника. Продолжатель дела московского купечества привечал только современных купцов, скоморохов не жаловал. Согласился со скрипом, о чем Самиров всегда помнил. Не его это круг. Здесь он, человек-бренд, все еще второй сорт, и не важно, сколько ты получаешь за вечер. Вот он рвал задницу изо всех сил, чтобы навсегда стереть с себя эту печать, а получается, что она с тобой навсегда. Для кого-то ты всегда будешь вторым сортом. Пользовался карточкой он редко, комплексы — они такие. Вернее, всего два раза: зашел как-то на Остоженке выпить кофе, а потом в свой пятидесятый день рождения спрятался ото всех. Вот сейчас, самое то, снова прячется. Было у московского купечества пристанище и в Ленинграде. Попроще и поменьше, надежно укрытое в одном из помещений бывшего завода на Петроградской. Занятный парадокс получался: за его общество теперь платили десять тысяч вечнозеленых в час, а он этими же деньгами оплачивал свое уединение. Интерьер заведения оставлял двойственное впечатление: стены, выкрашенные темно-зеленой, местами словно выгоревшей, краской и дощатый потолок с коммуникациями наружу разительно контрастировали с хрустальной «театральной» люстрой, итальянскими креслами, обтянутыми ярким велюром цвета фуксии. Оно, конечно, у богатых свои причуды, но назвать заведение уютным не получалось. Официанты в черных брюках и рубашках были как-то чрезмерно сосредоточенны. Никаких медоточивых улыбок, никаких радушных «сударей и сударынь». К слову, персоналу полагалось знать внешность, имена, отчества и кулинарные предпочтения всех членов клуба. На него досье еще не собрали. — Добрый вечер, Евгений Александрович, вы у нас впервые? — приветствовал его такой же аккуратный и собранный юноша. Складывалось ощущение, что он не поужинать пришел, а на пресс-конференцию. — Впервые, — устало произнес он. — Одну минутку. Это была еще одна известная фишка московского купца: для каждого члена клуба заводился персональный комплект посуды, которым и сервировали стол при каждом последующем визите. На изысканных фарфоровых тарелках гравировались инициалы, на столовом серебре — тоже. Такое кристаллизованное самолюбование. Он заказал стейк и бокал красного вина. Все, как в тот вечер. В зале он был один. В приятном полумраке первых сумерек. Официант зажег свечу на его столе. Маленький пляшущий язычок пламени придавал этому странному помещению какую-то жутковатую мистическую ауру. На мгновение вдруг показалось — не с ним это происходит. Все, словно со стороны. Потом выдохнул, и как-то сразу моментально обрушилась усталость. Разом за всю предыдущую неделю. Снова полезли мысли дурацкие в голову. Вот он сидит в частном бункере, заказывает ужин, стоимостью в две-три зарплаты среднестатистического честного труженика и что? Счастлив? Черт, да хватит уже! Сколько ж можно самокопаться? Откуда только силы берутся на постоянное нытье? Потом принесли мясо, покрытое аппетитной карамельной корочкой. И терпкое сухое вино. Он с наслаждением сделал изрядный глоток и попытался представить перед собой глаза, цвета осенних листьев. Сегодня он должен… обязан просто ей позвонить. Потом он шел по Невскому. Шел не спеша, замотавшись чуть не по глаза шарфом. Уставший и счастливый. Шел и улыбался в шарф. Своим мыслям… этому городу… прохожим… Зашел в «Мир карамели». Его привлекло забавное название. Он не собирался ничего покупать, но в просторном зале на стене висело, кажется, больше тысячи разноцветных слюдяных кулечков с конфетами. Вишня, шампанское, яблоко с корицей. Захотелось что-то купить просто из интереса. Словно прочитав его мысли, к нему тут же подлетела молоденькая девушка в разноцветных полосатых чулках и зеленом платье ala Пеппи Длинный чулок. — Выбрали что-то? — приветливо улыбаясь, спросила девушка. — Нет пока, никак не могу определиться. Она его узнала, но он предупредительно приложил палец к губам, и она понимающе кивнула. Девица разливалась соловьем, рассказывала о новых вкусах, рекомендовала, в итоге набросала в пакет штук десять цветастых пакетиков, а на кассе тайком сунула ему одну из их же открыток, которую взяла прямо с витрины. — Имя? — шепнул он. — Света, — так же шепотом ответила девушка. Он написал какую-то забавную чушь. Вроде: «Светлой Свете», и красиво размашисто подписался. В отель вернулся уже вечером, не раздеваясь, щелкнул кнопкой чайника. Небрежно скинул пальто на кресло и, стянув ботинки, плюхнулся на кровать. Набрать ее номер он решался минут десять. Понял, что спокойно лежать и говорить с ней не сможет. Он поднялся с кровати и сел за стол. Она ответила быстро, кажется на третьем гудке. — Слушаю, — сухо произнес почти неузнаваемый голос. — Сашенька, это я… — Да, Евгений Александрович, добрый вечер. По спине пробежал холодок. Что, опять? Что это еще за новости? — Мы снова на «вы»? Нам нужно поговорить. — Не нужно, — быстро ответила она, а после добавила, — Евгений Александрович, давайте жить дальше. — Что? — он почувствовал, как начинают гореть щеки и учащается пульс. — Что это значит? — Ровно то, что сказано. Давайте жить дальше, это будет разумно и правильно. На мгновение показалось, что он перестал понимать русский язык. Разумно… правильно… Будь она здесь, стой прямо перед ним, как неделю назад, вцепился бы в ее птичьи плечи и хорошенько тряхнул. — Ты понимаешь, что несешь? Она тяжело вздохнула. — До свидания, Евгений Александрович. В трубке послышались короткие гудки, а он продолжал сидеть не двигаясь. В голове все еще звучало глухое «разумно и правильно». Сколько времени прошло, прежде, чем он смог пошевелиться? Полчаса? Час? Как там у Некрасова? «В немом отупении»? Да. Самое то. Он бросил телефон на стол и достал из мини-бара пару мензурок с «Джеком Дэниэлсом». Ну… ты даешь, девочка! Это ж прямо классика. «Дело не в тебе, дело во мне». Брезгуешь, значит, балаганными шутами? Хочешь быть чистенькой? Высокодуховной? А разве ты сама не часть этого балагана? Ты не чистенькая, ты чистюля… Чистюля и лицемерка. Он сделал большой глоток и опустошил мензурку наполовину, а потом с размаха запустил ее в стену. Разумно и правильно… Хорошо, что решил позвонить ей только сейчас. Вот выкини она этот фортель в понедельник, и что? Как тогда работать? Нет, конечно, отпахал бы. Отсидел же эфир, пока мама под аппаратом лежала, и сейчас бы собрался. Завязал себя в узел. Разумно… правильно… Черт, почему все так? Почему так больно? Что случилось за эту чертову неделю? Или так всегда было? Ей всегда было плевать? Нет… Нет, не было! Не плачут, когда плевать! И не целуют так… как в последний раз… Не было! Он вернется. Они поговорят и все обсудят. Она просто обиделась. Да. Что же еще? Он уехал, не попрощавшись, вот и все. Она просто не знает, что он хотел взять ее с собой. Упрашивал отпустить. Беляева уперлась. Истерику закатила — не дай бог никому. Где Беляева — политический обозреватель, и где он — высокооплачиваемый клоун? Он вернется, и все снова будет хорошо.